ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

«Вот как!» - подумал Иван Данилович.

Подумал еще: «А что? Ну, к чёрту, почему нет?»

Пошёл.

Искал он чёрта три дня, отыскал лишь под утро пятницы.

На тихой улице Педрина. Или Пудрина, точно дядя Ваня не помнит.

Дом старый, довоенный, красивый. Напротив булочная.

«Не здесь ли?» - думает дядя Ваня.

Зашёл в парадную, нюхает. Нет, не сера, моча.

Когда пообвык глазами, смотрит: лестница узкая, дальше площадка тесная, батарея, над ней окно. На батарее - человек вроде бы.

Сидит. Молча. Смотрит на дядю Ваню.

«Чёрт? Не чёрт?» - Иван Данилович размышляет.

Спросить робеет: а ну как не чёрт?

И то: голова в уборе, ботинки, брюки, хвоста не видать, рогов и копыт тем более.

Решился дядя Ваня.

- Чёрт? - спрашивает.

- Чёрт. - человек ему.

- Ага, - кивает Иван Данилович.

Чёрт ему:

- Что «ага»? Почему киваешь?

- Племянник, понимаешь, из Будогощи жить со мною желает, - излагает Иван Данилович. - Жаль Женьку, племянника, пропадёт совсем без призору.

- Женька? - чёрт спрашивает.

- Женька. - говорит дядя Ваня.

- Капитонов?

- Капитонов, ага.

- Нет, - чёрт говорит. - Этого не пропишу, хоть зарежься. Хоть, - говорит, - душу продай, а Капитонова Женьку не пропишу.

- Да ты, - обижается дядя Ваня, - не знаешь моего Женьку.

- Я твоего племянника вот как хорошо знаю, - чёрт говорит. - Вот он где у меня сидит, этот твой племянник из Будогощи. - Чёрт проводит себе черту на горле.

- Врёшь, - сердится дядя Ваня. - Ты, наверное, моего Женьку с другим каким-нибудь Женькой спутал. Не моим.

- Это как это, - чёрт кричит, - не твоим! В Будогощи, - чёрт кричит, - один Капитонов Женька. Есть Колька, Лёнька есть, три Володьки, все Капитоновы. Но они тебе не родня.

- Это как это не родня?! - Иван Данилович аж вскипел. - Это Лёнька мне не родня? Да Лёнька мне через троюродного дядю Семёна родственник.

- Не знаю никакого дядю Семёна, - упёрся чёрт. - И Капитонова твоего Женьку не пропишу.

- Слушай, - начинает догадываться Иван Данилович, - да ты честно чёрт, без подвоха? Документ у тебя при себе имеется?

- Документа у меня при себе нету, - чёрт говорит, - а доказать - докажу.

- Давай, доказывай, - соглашается дядя Ваня.

- Выйди из парадной на пять минут, - говорит чёрт, - а когда я тебе крикну: «Входи!» - входи.

Дядя Ваня выходит. Напротив булочная. На ней часы. На циферблате - двенадцать.

Проходит минута. Четыре, пять. На часах двенадцать.

Ждёт ещё. На часах двенадцать.

Дальше ждёт. Двенадцать. Часы не ходят.

Дядя Ваня тогда в парадную. На площадке пусто. Окно распахнуто, подоконник грязный.

Сверху крики:

- Вот он, держи! Который с тем, который на стрёме, сука!

Вокруг народ, жильцы в основном. Схватили дядю Ваню, оторвали на пиджаке пуговицу. Приехала милиция, увезли.

Продержали день, ночь, отпустили.

- Пошёл ты уже, дядя Ваня, Иван Данилович, к чёрту, - сказал сержант. - Задолбал, сидевши. - И отгородился от него дверью.

«Вот как!» - подумал Клёпиков.

Домой пришёл, собрал чемодан.

Наутро послал телеграмму в Будогощь: «Встречай сегодня вечерним поездом. Дядя Ваня».

И уехал ко всем чертям.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЖЕНЬКА

Его полосы были рыжие, как на закате медь. Шапки их не любили, гребешки боялись пуще огня, а Женька волосами гордился.

Они горели рыжей горой над плоским асфальтом улицы, они дразнили глаза прохожих, они солнцем плавали над толпой, восхищая её и возмущая.

Грязный милицейский «козёл», который пасся возле сквера у гастронома, всякий раз совал свою морду в медно-рыжую Женькину жизнь. «Козла» дразнил этот цвет. «Козёл» его ненавидел. «Козёл» ему мстил, штрафуя и обривая наголо. Он напускал на Женьку свору комсомольцев-оперотрядовцев - все с зубами навыкате и профилем Железного Феликса, вытатуированным на сердце.

Женька от ментов отворачивался. Он был к ним равнодушен. Ему не было никакого дела до оравы блеющих козлонавтов, до Грома, местного участкового с идиотским прозвищем Пистолет, до окружающих его алкашей, фарцовщиков, попрошаек и прочего пестрого населения сумасшедшего городского улья.

Он жил своей жизнью, Женька. Она была у него одна, и он хотел прожить её так, чтобы ему меньше метали. И он прожил её так.

Когда Женька умер, а умер он весело и с улыбкой, лет ему исполняюсь двадцать пять. Капля крови под левым соском темнела, как родимое пятнышко, и пулю, вошедшую ровно в сердце, так и не отыскали. Гром, стрелявший из своего «Макарова», был не такой дурак, чтобы заряжать пистолет шестой заповедью Моисеевой.

Коротенький рассказ о Женькиной смерти фантастичен и ненаучен. Но такова уж наша действительность, что любая отечественная фантастика, любая дьявольщина и гробовщика в ней неотделимы от жизни, и трудно подчас сказать, кто кого породил: фантастика ли жизнь нашу? Жизнь ли наша фантастику? Или они, как душа и тело, которые попробуй-ка разними.

Женька... Фамилию его я не знал. Никто не знал, я спрашивал многих. Даже Грома спросил, но Гром, сука изрядная, уже знать ничего не знает. Из ментов Грома погнали. Но пожалели, медэкспертиза выявила (когда Грома проверяли на невменяемость) срастание мозговых полушарий и диффузию серого вещества. Так что срока решили ему не вешать, а пристроили приёмщиком стеклотары в подвале на 4-й Красноармейской. Тоже местная власть, чтоб её.

Жил Женька один. То есть в коммуналке, когда в коридоре воскресным утром выстраивалась очередь опорожняться, народу набиралось прилично. Конечно, не как в Мавзолей, но человек десять - двенадцать выстраивалось всегда. В зависимости от масштабов субботней пьянки.

Сам Женька не пил. Просто не пил, не хотел. Женьку блевать тянуло от одного лишь вида похмельной воскресной очереди: опухших до посинения пролетариев, мелких конторских служащих и их жёваных-пережёваных от рожи до задницы спутниц. Особенно пугали его сдувшиеся синие титьки, вываливающиеся из-под махровых халатов.

Женькина комнатка, узкая, как челнок, окнами выплывала на двор, на плоскую крышу сарая, завалившегося по ветхости на забор. За забором жили дохлые кошки.

Потом на пустыре за забором стали собираться трансляторы. Это были люди со странностями, но, несмотря на это, никто на них внимания не обратил