Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

распрягаю лошадь и задаю ей овса. Из сада идет низенький седой старик. Он босой, длинная рубаха не убрана в штаны. А голова большая, и борода длинная. Поглаживая бороду, старик молча осматривает нас.

— Чай, беженцы?

— Беженцы, дедушка… Хотим здесь переночевать.

— А чего в деревню не едете? Она тут, за садом.

Мама говорит, что еда у нас есть, завтра рано пойдем в город.

— Ну, это ваше дело, — старик присаживается на оглоблю, — тут тоже неплохо. Ночи теплые… — Осмотрев лошадь, добавляет: — Вчерась со стороны Грачевки вернулись три подводы с бабами и ребятишками. Сказывают, их не тронули.

— А много немцев в городе?

— Нет. Их немного… Но сказывают — ожидается множество. С двух улиц всех горожан выселили, и дома стоят пустыми… Ожидается много их… Располагайтесь в шалаше. Я ноне до старушки пойду.

— А вы зачем здесь ночуете?

Старик вздохнул и ничего не ответил. Посидел недолго и ушел. Минут через двадцать возвратился и принес в тряпке горячей вареной картошки и свежих огурцов.

— Поешьте. Старушка сварила.

Ужинаем. Он сидит молча. Потом рассказывает, что в саду осталась колхозная пасека, народ боится разобрать улья, а разбить их жалко.

— Чего же люди не берут? — спрашивает мама.

— Да вначале-то в суматохе и забыли про них. Я сам в Грачевке у зятя гостевал. А теперь улья на заметку взяли, вот и боятся…

— А кто взял?

— Взяли… Есть такой народ… Сунут немцам бумажку — вот, мол, что имеется… А разбить жалко. Считай, двадцать лет за ними ходил.

Помолчав, старик желает нам спокойной ночи и уходит.

— Пойду к старухе… Если чего там — моя хата пятая от края.

— Спасибо, дедушка.

Утром он снова пришел. В корзинке принес банку свежего молока и борща в котелке. Молча поставил корзинку на расстеленное одеяло и сел в сторонке. Немного погодя спросил:

— Мужик, чай, на фронте?

— На фронте.

— У меня тоже трое сыновей воюют где-то. За них притеснение будет, да что с меня, старого, возьмешь…

— Вы не возьмете, дедушка, лошадь с телегой?

— А чего же вам отдавать ее?

— Нам кормить нечем, и зачем она нам…

— Сейчас скотины мало… А лошадь кусок хлеба всегда заработает…

— Мы все равно ее оставим…

За телегу и лошадь старик приносит кувшин меду и мешочек муки. Дожидаемся, пока солнце поднимется повыше, и прощаемся со стариком.

— Нужда будет — приходите, — говорит старик, — пятая хата от края…

Мама и Дина идут впереди. Я с мешочком шагаю за ними следом. Обогнули нефтебазу. Железнодорожный переезд. На месте его громадная воронка. Рельсы с прибитыми к ним шпалами стоят торчком. От вокзала осталась одна стена. И непонятно, как она держится. Там, где были склады «Заготзерно», тянутся длинные кучи сгоревшего хлеба. Женщины роются в этих кучах и через сито просеивают гарь. Около высокого столба железнодорожное полотно поворачивает. Здесь из бревен и досок сделан новый переезд. На низком штабеле шпал сидят два немецких солдата. Один ест кусок колбасы, второй смотрит в нашу сторону. Нас не окликают. Идем дальше. Можайская улица, Суворовская. Пересекаем базарную площадь. Наша улица. Бабушкин дом.

— Боже мой! — вздыхает мама. — Что же с тетей Варей…

У стены дома, выходящей на улицу, неглубокая воронка. Стена проломлена, и бревна провисли внутрь. В окнах нет рам. Крыша сорвана. Исковерканные листы железа валяются по двору. Оба крыльца разбиты. Забираюсь по обломкам в дом и осторожно прохожу по комнатам. Пахнет сажей, известкой. Под разбитым буфетом, под грудой кирпичей от развалившейся печки мерещится бабушка Варя. В ее комнате из-за плиты торчит что-то похожее на ногу, прикрытую юбкой. Это полено, а на нем бабушкин старый платок, которым она на ночь закрывала лицо от мух. Выбираюсь во двор. Пришла Вера Александровна. Волосы у нее стали совсем седыми. Она продолжает хромать.

— Екатерина Васильевна! Голубушка! Вернулись! Живы?

— Что с тетей Варей?

Вера Александровна говорит, что бабушка жива и поселилась у нее. Бабушка с раннего утра до позднего вечера бродит вокруг дома по двору. Собирает щепки и стережет дом и сарай, чтобы не растащили на дрова. Вера Александровна рассказывает, что бой за город был маленький, стреляли мало. После стрельбы наступила тишина, и весь следующий день в городе не было ни наших, ни немцев. Еще через сутки откуда-то появились наши танки. Один расположился у почты, другой на углу базарной площади, остальные за городским парком. Откуда немцы стреляли — она не знает. Грохот стоял день и всю ночь. Она и бабушка сидели в погребе, выбрались из него утром и увидели вот эту разруху.

— Как нас не задавило — не знаю. — Сухие маленькие руки учительницы бессильно падают на колени.

Мама наведалась к бабушке, потом мы отправились на соседнюю улицу. Там, по словам Веры Александровны, из двухэтажного дома уехала семья учителей Куприяновых, квартира их свободна. В этой квартире мы и остались. В ней три комнаты. Есть кухня. В коридоре дверь в теплый чулан с окошком у самого потолка. Стены в доме толщиной в длину моей руки. Так что пуль, осколков и маленьких снарядов бояться нечего. Чтобы попасть со двора к нам, нужно подняться по двадцати трем ступенькам на веранду, которая, конечно, без стекол. От прежних жильцов нам достались кровати, большой стол и табуретки. Я нарвал за огородами травы, принес ее, и мы сделали себе постели. Уезжая, Куприяновы отдали свой огород Вере Александровне. Она сказала, что мы можем копать в нем картошку, рвать огурцы и морковку.

В нижнем этаже дома живет большая семья. Пожилая женщина, по прозвищу Нижниха, две ее взрослые дочки — Тося и Нюра. И маленькая Люда.

С Тосей я познакомился, когда носил траву. Заметив в конце двора какую-то яму, заросшую лопухами, я положил мешок с травой и прошел к яме. Там был неглубокий колодец, в котором плавали лягушки. Плюнув в них, я спохватился — этого нельзя делать. Оглядываюсь. Из дверей нижнего этажа выходит с ведром светловолосая девушка в белом платье. Она пересекает двор, подходит ко мне и, прицепив ведро к палке с гвоздем, опускает его в колодец. Вытаскивает ведро и присаживается на сруб.

— Вы родственники Куприяновых? — спрашивает она.

Серые глаза у нее сидят глубоко. Волосы светлые, а брови черные и тонкие.

Я тогда еще не знал, что брови можно мазать. Лицо у девушки белое и круглое. Губы красные, и, когда она улыбнулась, на щеках появились ямочки.

— Нет, мы не родственники. Нам негде жить.

— А где же вы до этого жили?

— Около церкви. Наш дом