Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Он ни разу не ходил с жалобой. Мать могли посадить в тюрьму. Лягве было ее жалко.

— И потом, знаешь, Борька, — медленно продолжает он, — иногда отколотит меня, сама усядется на кровать и плачет. Тихо плачет, а потом как заревет!..

— Твой отец коммунистом был?

— Не знаю.

— Мой коммунист… Ты, Лягва, только об этом сейчас нигде не говори. Он же теперь и твоим отцом будет.

Я Лягве рассказал, что отец не пропал и что он где-то здесь. Должно быть, у партизан.

— А если он не захочет?

— Чего не захочет?

— Чтоб я был твоим братом. Мать-то твоя ничего! Вон сколько я прожил у вас, она ни разу меня не оделила, когда ели. Значит, она ничего не скажет.

— Что ты, Лягва! Вот посмотришь, как хорошо будет!

— А водку он пьет?

— Нет. Водку не пьет.

— И пьяным не бывает?

— Я ни разу не видел его пьяным.

Лягва прицеливается в темноте пистолетом, щелкает языком и, зевнув, говорит:

— Пьяные мужики лучше, чем непьяные. Что ни попроси — дадут, если есть. А трезвые — они хмурые, и никак не понять, чего они хотят.

Над городом взлетает ракета. Она вырисовывает в темноте громадный рыболовный крючок и рассыпается. Это у городского парка немецкие часовые освещают берег реки, саму реку и луг за ней. Они боятся неожиданного нападения партизан.

Разговор о родителях заставляет почему-то вспомнить вечера довоенные, когда у нас бывали гости. Было тепло и на столе полно всякой еды.

— Лягва, а кем бы ты хотел стать, когда вырастешь? — спрашиваю я.

— Я стану летчиком или танкистом. А ты?

Я точно не решил, кем стану.

— Не знаю, Лягва. Понимаешь, разные у меня желания. Если нас не убьют и мы дождемся наших, привяжемся к шоферам. Сразу же танкистом не сделаешься. Поездим на машинах.

Несколько ракет летят почти горизонтально. Одна падает на землю, и отсюда видно, как она подпрыгнула и рассыпалась. Лягва смотрит на город и молчит. Мне кажется, что с того самого дня, как мы поселились в лесу, Лягва переменился. Он стал более молчалив. Да и все мы переменились.

У самой реки, где сосны, сверкают огоньки и доносятся выстрелы — это расстреливают наших людей. Немцы виселиц не строят и расстреливают по ночам. Мы еще как-то подползали и смотрели, как расстреливают. Военных в этот раз не было. Были одни гражданские. Были женщины и маленькие дети. На другой день на базаре Лягва узнал, что расстреливали евреев. В нашем районе тюрьма только у нас в городе. И потому привозят коммунистов, евреев и пленных к нам. Когда я думаю о расстрелянных, просто не знаю, что и делать.

— Если бы не предатели, немцы ничего бы не сделали! Они не нашли бы ни одного партизана! — говорю Лягве. — Эх, Васюру бы поймать!

О немцах мы не говорим между собой. То, что они убивают людей, нас не удивляет. Мы принимаем это как обязательное. Они захотят — и весь город сожгут, а жителей убьют. Что им стоит? Они же захватчики и фашисты. А когда мы говорим об убийствах, то вспоминаем предателей. Если бы сделаться невидимкой, я бы в первую очередь уничтожил всех до одного предателей.

…В лес мы удрали вовремя. На второй день, когда Козырь и Витька пошли к Поповским болотам разыскивать партизан, а мы с Лягвой отправились в город, мы навестили Клавдию Ильиничну. Едва мы показались на пороге, она сунула на припечек кастрюлю, которую держала в руках, и замахала, чтоб мы скрылись. Потом Клавдия Ильинична прибежала к нам в огород.

— Где Витя? — спросила она.

— Его нет здесь. Он в деревне, — сказал я.

— Уходите, уходите и вы, ребятки, — запричитала она.

Оказалось, что в городе, объявили вербовку взрослых людей в Германию. А также собирают мальчишек от десяти до четырнадцати лет. Их тоже куда-то отправляют. В объявлении написано: кто не желает ехать, пусть не едет. Но полицейские грозят расстрелом и тюрьмой. Витькиной сестре Зое пригрозили: если она не напишет заявления, ее посадят за решетку. Клавдия Ильинична плакала, сквозь слезы спрашивала про Витьку. Хотела вынести нам вареной картошки, но мы отказались.

— Домой, Боря, сейчас не ходи, — предупредила меня Клавдия Ильинична, — мать твоя прибегала сюда узнавать о тебе, говорит, что Васюра по нескольку раз в день является к вам и следит все время. Ему, вишь ли, задание дано от немцев: доставить пятнадцать мальчиков. Бегите обратно в деревню! Господи, у кого хоть живете? В какой деревне?

Мы соврали, что живем в деревне за Грачевкой у деда Лягвы.

— Клавдия Ильинична, вы сходите к нам и скажите маме, что видели меня, и Козыревой скажите, — попросил я.

Она пообещала.

От Клавдии Ильиничны отправились огородами на базар. Знакомых мальчишек не встретили и побежали к саду Валерки Кучеренко. Он в белых штанишках и в белой матроске бродил между яблонями, густо обсыпанными яблоками, с опаской оглядывался в конец сада, где разобран забор. Перед уходом в лес Лягва встретил Валерку на улице и сказал, чтобы он стащил дома как можно больше соли для нас. Соли нигде нет. На базаре изредка продают ее по сто рублей за стакан. В переводе на немецкие марки — это десять марок, немцы платят за наших десять рублей одну маленькую марку. А где взять марок?

Лягва выходит из-за кустов и молча стоит. Заметив Лягву, Валерка машет рукой — мол, присядь, спрячься. Сам бежит к нам.

— Вот здесь, — шепчет он, — вон в крапиве пять пачек. Только скорей уносите, у нас немцы и помещик Оболенский!

Это для нас новость, и никак не страшная. Мы специально останемся, чтобы посмотреть на живого помещика. Просматриваем соль. Пачки новенькие и большие. Лягва взвешивает рукой одну: килограмма два будет!

Садовая калитка открылась, и в сад прошли две женщины, немецкий офицер и мужчина в коричневом костюме. Валерка побежал к ним навстречу. Одна из женщин — мать Валерки. Вторую мы ни разу не видели на улицах. Волосы у нее гладко стянуты на затылке. Клетчатое платье такое, что плечи и руки совсем голые. Отползаем от дорожки подальше и затихаем.

Все четверо проходят мимо нас. Человек в штатском говорит о чем-то по-немецки с офицером.

Садовая калитка снова открывается. Появляется сам Кучеренко.

— Господа! Господа! Полина, приглашай гостей к столу.

Его широкие брюки почти рядом с нами. Валеркина мать прошлась вдоль забора и, заложив руки за спину, остановилась совсем близко от нас. В правой туфле у нее