Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Отпрыгиваю и влетаю по ступенькам на веранду. В чулане дверь раскрыта. На полу валяются всякие железяки. Мама стоит в комнате у окна, сложив руки на груди. Дина рядом с ней. Постели наши разбросаны. Неужели посылки искали? Но как могли узнать?

— Мама, что они искали?

— Не знаю, Боря. — Лицо мамы оживляется, брови хмурятся. Оглядываюсь. Хочу бежать к окну, но Васюра уже схватил за руку.

— Куда вы его? Куда вы его?! — кричит мама.

Я вырываюсь, падаю, Васюра волочит меня. Прицеливаюсь укусить зубами Васюру за пальцы. Он замечает это, дает пинка. На улице Лягва бредет следом за нами.

— Ну иди, иди и ты сюда! — приказывает Васюра.

Лягва исподлобья смотрит на него. Нагибается и поднимает кусок булыжника.

— Васюра, отпусти Борьку, — тихо и твердо просит он, — отпусти, Васюра, хуже будет.

— Брось камень! — говорит Васюра. Он оглядывается — боится, что Лягва ударит по затылку.

— Васюра, у меня родителей нет, мне нечего бояться, — продолжает Лягва, — отпусти Борьку.

— Плеток захотел? — спрашивает Васюра.

— Отпусти…

— Брось камень!

— Хуже будет…

— Беги к тетке!

— Гад! Предатель! Паскуда!.. — Лягва размахивается. Камень пролетает над моей головой. Лягва исчезает в калитке. Подходят Жора и полицейские.

— Ну-ка, отведите, — бросает им Васюра, — это Картавина сын, — а я тут одного проучу.

Когда в полиции меня впихивают за дверь маленькой комнаты, удивленно вскрикиваю:

— Козырь!

— Карта, и тебя схватили?

Рассказываем друг другу, как и кто схватил. Оказывается, у Козыревых тоже сделали обыск. Ничего, конечно, не нашли.

— Мать не забрали?

— Нет.

— И мою не тронули.

Кроме нас в комнате четверо мальчишек. Одного я знаю — это Колька Росинский. У него есть красивая сестра Аля, а сам он часто бывает на базаре, где, как и мы, ворует у торговок что-нибудь поесть. Еще один мальчишка — очень длинный и худой, его лицо мне знакомо. Но кто его родные — не знаю.

— За что ж это нас? — говорит Росинский.

Длинный говорит, это из-за отцов, будут допрашивать про них.

— Вчера под Стеблем мост железнодорожный взорвали. Кто-то мины подложил. И вот ищут коммунистов.

На душе делается легче. Сажусь на пол. Козырь толкает локтем в бок и садится рядом.

— Значит, не узнали.

— Не узнали.

Допрашивают по одному в большой пустой комнате, посередине которой стоит стол. За столом два немецких офицера. Один худой, с громадным носом и безгубый. Пока рассказываю выученную назубок историю исчезновения отца, второй офицер обходит вокруг меня и внимательно рассматривает. Вошел Васюра. Кладет перед безгубым лист исписанной бумаги. Прочитав, безгубый морщится:

— Одно и то же отвечают. — Оказывается, он чисто говорит по-русски.

Ходивший вокруг меня немец делает знак Васюре. Тот ведет меня не в ту комнату, где Козырь, а в другую. Здесь сидит на низеньком стульчике немец в белом халате. Пахнет больницей. Мягкие толстые пальцы сжимают мои щеки, и рот раскрывается. У немца глаза за очками большие, выпуклые.

— Бур, бур, бур, — ворчит он, тыкая в рот мне блестящую ложечку. Осматривает голову. Заставляет снять трусы и просматривает меня спереди и сзади.

— Гут, гут! — хлопает он меня по плечу. — Фамилей как?

Молчу.

— Картавин, — отвечает Васюра.

Немец ставит крестик в большой тетради.

Натянув трусы, пячусь к двери. Вот и дверь. Васюра листает блокнотик. Похоже, что он забыл про меня. В коридоре никого нет. У подъезда на лавочках сидят полицейские. Выскакиваю за дверь. Бегу. Завернул за угол, резко набираю скорость. Пробегая базаром, хватаю у торговки большое яблоко. Торговка визжит. У колодца приседаю в лопухах. Пистолет, шоколад и колбаса на месте.

— Где ты взял? — встречает мама меня, глядя на колбасу.

Захлебываясь, вру о том, как побежал из полиции к Витьке, как нашли в углу сверток и в нем вот это.

— Уехали и забыли, — говорю я весело, — мы с Витькой съели по шоколадине.

Мама спрашивает, что было в полиции.

— Ох, Боря, надо бы тебя в деревню куда-нибудь…

Ночью заснуть не могу долго: Лягвы нету, и я жду его. Козыря, как и меня, допросили, осмотрели. Против его фамилии поставил очкастый немец тоже крестик. Зачем нас осматривали? Ладно, это не имеет значения. На днях мы убежим в лес. Но что с Лягвой? Может, Васюра его сильно избил? А может, со злости совсем пристукнул? Никто ж Лягву искать не будет. Кое-как засыпаю и, только начинает сниться какая-то гадость, вскакиваю на ноги. Мама торопливо одевает Дину.

— Вниз бежим, Боря, бежим вниз!

За окнами вспыхивает и гаснет яркий свет. Дом вздрагивает от взрывов.

Ту-ту-ту — стучат крупнокалиберные зенитные пулеметы. Сбегаем во двор. По улице мечутся мадьяры. Где-то в небе урчит самолет. По гулу понимаю — это самая обыкновенная «пряха» или «кукурузник». Со всех концов города несутся в небо вереницы трассирующих пуль.

— Боря, иди сюда! — зовет мама.

Задрав голову, стою неподвижно. Наш! Наш самолет! Ищу глазами то место, где должны меркнуть за его крыльями звезды, но не нахожу. Кажется, что самолет летает совсем низко. Вот он сейчас где-то над мостом. Разворачивается.

Та-та-та!

Ту-ту-ту!

Па-ах! Па-ах!

Небо изрезано цепочками несущихся вверх горящих пуль. Вот шум моторов затих. Неужели сбили? Неужели? Совсем, совсем близко надо мной что-то клокочет и хлопает. Разом взвывает мотор. Может, он садится? Около уборной вспыхивает костер огня и горячим воздухом бьет в лицо. С шипом проносятся осколки и стучат в стену. Кто-то пробегает мимо, толкает меня, и я падаю. Это сбежал вниз офицер. Вскакиваю, бегу на улицу. Там суматоха. Кто-то плачет, стонет. Приглядываюсь. Мадьярский солдат, подхватив ноги под коленями, катается по земле. Рядом другой солдат. Он стоит на коленях и молится. Вдоль улицы, прямо на дороге, вспыхивают костры. После взрывов слышно, как звенят стекла. Вспоминаю о маме. Нахожу ее.

— Мама, наш самолет, — шепчу ей. — Как они забегали!

— Лежи, лежи. Помолчи, — шепчет мама.

Разом стрельба прекращается. Самолет улетел. Какой-то дурак пускает несколько очередей светящихся пуль в воздух, и все затихает.

Утром я, Козырь и Витька бродим по улице. Воронки от бомб маленькие. Около углового дома воронка прямо у самого окна полуподвального этажа. Через проём видны нары, шинели. Там из-под обломков вытаскивают убитых. Мы переглядываемся. Но улыбнуться нельзя — могут заметить. Еще вчера, когда я лежал и думал о Лягве, казалось, что наши очень, очень далеко, а они вот. Вчера был здесь наш самолет.

— Сбить не смогли, — шепчет Витька, — а такую стрельбу подняли!

— Летчик настоящий сидел, — говорю я, — вот и не сбили. Он то быстрей, то медленней,