Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

сухом сене. Дымились печки, вокруг них сидели люди. У самой ближней печки сидели человек восемь. Кто-то потихоньку играл на гитаре. Потом играющий запел, и я понял, что это женщина.

Она пела:

Я живу близ Охотского моря,

Где кончается Дальний Восток.

Я живу без нужды и без горя,

Строю новый стране городок.

Лица женщины я не видел, она сидела ко мне спиной. Голова ее была покрыта черным платком. Да и лиц прочих людей я не мог различить. Когда кто-нибудь вставал и, присев на корточки, раскрывал на короткое время дверцу, чтобы подложить дров, лица освещались слабо, поблескивало оружие. Лица казались мне большими и костлявыми. Мотив песни был грустный и плавный, и все молча слушали.

Женщина продолжала:

Чудный сад рассажу над Кубанью,

В том саду будет петь соловей.

Под душистою веткой сирени

Целовать тебя буду нежней.

Слабый ветерок подул на меня и принес запах дыма и чего-то вкусного, чего я давно не ел. Это варился борщ. У одной из печек поднялся с земли человек. Он о чем-то поговорил с соседом и пошагал в мою сторону. Остановившись рядом, он наклонился и, увидев, что я не сплю, сказал:

— Ага! Уже мы сидим? Это хорошо. Как чувствуете себя?

— Я у партизан? — сказал я.

— О! Да ты догадливый парень! — воскликнул он. — Ну-ка, мы проверим температуру. Ты хоть фамилию свою знаешь? — проговорил он нехотя, и холодный градусник вполз мне под мышку.

— Знаю.

— Какая же она?

— А вам зачем? — насторожился я.

— Ну вот видишь… С матерью пришел в лес, она тебя оставила на одеяле… — Он закряхтел, полез в карман и достал кисет.

— С какой матерью? — сказал я. — Я не с матерью убежал в лес…

— А с кем же?

Я вздохнул и ничего не ответил.

— Ну вот видишь, — продолжал этот человек, — вчера весь день ничего не говорил. Сегодня весь день молчал, и опять слова от тебя не добьешься.

— А сколько я здесь?

— Два дня.

— Вы доктор?

— Доктор.

Спросил я — доктор или нет — и сам не знаю зачем. Просто так. Я подумал о Лягве и об остальных ребятах. Что они делают? Наверное, ищут меня. Доктор посидел, посмотрел градусник и, проговорив: «Ну, как хочешь — можешь молчать еще сутки», ушел к печке. А женщина пела другую песню. Более грустную, и голос ее казался грубым и хрипловатым:

Не для меня придет весна,

Не для меня дуб разовьется,

И сердце радостно забьется

Не у меня, не у меня…

Окончив петь, женщина передала соседу гитару. Поднялась, заглянула в большую кастрюлю, и сразу к ней потянулись руки с котелками. Доктор и мне принес вкусного борща в крышке от котелка.

— Пусть остынет, — сказал он сердито, — а то язык сваришь. У тебя язык-то есть?

— Моя фамилия Картавин, — сказал я. — Зовут Борисом. Мать у меня в городе, отец в партизанах, — на глазах у меня выступили слезы, — и мы у предателей дом подожгли.

Доктор нагнулся. Я близко увидел острую бородку, маленькие стеклышки очков. Нос у доктора маленький, уши торчат по сторонам. Он внимательно посмотрел мне в лицо и торопливо ушел.

После ужина партизаны разбились на небольшие группы. Слышалось отовсюду:

— Крылов!

— Я!

— Веди на пятую!

— Дудников, на шестую!

— Васильев!

— Я!

— Все готовы?

— Готовы!

— На первую!

Группами по четыре-пять человек партизаны разошлись, и стало тихо. Я закрыл глаза и уснул. Просыпаюсь от голоса:

— Вот он, молчальник. Кажется, решил опять весь день проспать.

Открываю глаза. С лошади спрыгивает вчерашний доктор.

— Ага, проснулись! — смеется он.

— Борька!

В плечи впиваются чьи-то сильные пальцы, и появляется лицо отца.

— Папа! — я подпрыгиваю, но ложусь снова и молча смотрю на отцово лицо. Оно с такой же бородкой, как и у доктора.

— Ты как попал в лес, Борька? Как ты сюда попал?!

Продолжаю смотреть. Хочется заплакать от радости. Но понимаю, что здесь не место для слез, и пытаюсь все-таки что-то сказать.

— Мы Лягвин дом подожгли, — сообщаю я. — Ребята в лесу. Я болел. У нас еда есть: шоколад и конфеты. Колбасы уже нет…

В короткое время выкладываю все, что эти дни держал в тайне. У отца на глазах как будто появляются слезы. Подъехал всадник с пистолетами по бокам.

— Дмитрий Никитич, Ершов возвращается. Взяли двоих!

Отец встает.

— Ну, Борька, лежи… Что у него может быть? — обращается он к доктору.

— Малярия и общее потрясение. Психика не выдержала нагрузки. Это пройдет. В таком возрасте это проходит почти без следов.

Отец легонько потрепал меня по голове.

— Лежи, Борька.

Он прошел быстрыми шагами за печки и скрылся в землянке, которую вчера я не заметил. Доктор порылся в сумке седла, что-то поискал, поворчал и, забравшись в седло, уехал прямо в лес.

Послышались голоса… Кто-то засмеялся. Из-за деревьев показались партизаны с автоматами. Вскакиваю на ноги и смотрю: за партизанами шагают два человека со связанными руками. Один из них Васюра. Он без немецкого кителя. Белая рубашка на груди разорвана. Пленных подвели к землянке, в которой скрылся отец. Партизан, одетый в немецкую форму, скрывается в землянке, появляется, машет рукой. Дверь из жердей закрывается за предателями.

Нужно пойти рассказать, кто такой Васюра. Стоящие у входа в землянку партизаны не пускают меня.

— Подожди, сейчас туда нельзя, — говорит один из них, небрежно отстраняя меня рукой.

Объясняю ему, кто я такой и зачем мне нужно зайти.

— Без тебя обойдутся, — небрежно отвечает партизан.

Другой начинает расспрашивать, как я убегал в лес. Не испугался ли ночью? Много ли плакал без мамы?

Какое зазнайство! Сам-то, пожалуй, лет на пять всего и старше. Хочется сказать про пистолет, про то, как я умею стрелять. Насмешливые большие глаза и торчащий уголком чубчик злят меня. Отхожу прочь и направляюсь к другой землянке за кустом орешника. Оглянувшись, открываю дверь. Слева и справа нары, на нарах сидят люди, тесно прижавшись друг к другу. Пахнет портянками. Прямо против двери на широких нарах лежит женщина.

«Может, это Таня?» — мелькает мысль.

Заглядываю в лицо. Нет, это не Таня.

Выхожу на воздух, вижу у куста отца и еще партизана. Он намного выше отца, грузный. Плечи распирают гимнастерку, на боку большой наган с длинным стволом.

— Расстрелять сейчас же! — чуть ли не кричит отец. — Никаких искуплений! Искупить можно провинность, трусость, слабость. Но в этом случае, — отец разводит руками, —