Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

постоянно – «всё равно на морозе выветривается», – казалось, что он хочет облокотиться, прислониться плечом к стене в подворотне, которую всё время надо было проходить, идя к нему домой. Он сопровождал Маринну по Москве, они назначали друг другу свидания в метро или он шёл уже к метро, встречать её, потому что ей было страшно в темноте, так рано обрывающей русский день. Она чуть ли не кубарем спускалась со снежной горы, на которую взбираться, чтобы попасть в сберкассу, тоже надо было почти ползком – лесенку замело. И потом, идя мимо Уголка Дурова, где пахло лошадьми, сеном, навозом – каким-то деревенским летом среди зимы, – она шла через парк, разделяющий улицу белой снежной полосой, с голыми чёрными деревьями и чёрной же огромной собакой. И ей казалось, что она уже знала всё это раньше, ощущала это, чувствовала нежно колкий снежок у щеки, как и его щёку, ближе к вечеру – синеватую, с уже отрастающими волосками.

Он оставлял ей странные записки, пока она бегала в консульство, МИД. «Во времена Петрарковы, столь смежные с временами рыцарства, любовь не утратила ещё своего владычества над людьми всех состояний. Во Франции, от короля до простого воина, каждый имел свою даму: „Мадам и Сен-Дени!“ – восклицали французские рыцари в пылу сражений и совершали неимоверные подвиги… Не пугайся грязи на кухне. Вино на столе – для тебя. (Свет в комнатах – тоже)».

Ей хотелось, чтобы он, как во времена Петрарковы, был мужественным, целеустремлённым – со всеми его знаниями, способностями. Полупустые книжные полки свидетельствовали о его образованности. Книги о театре, кино, Жан Луи Барро, Арто и Куино. Папки со страницами переведённых глав… Борис Виан – конечно, «Я приду плюнуть на ваши могилы» и рассказы… «Красная трава» в переводе его знакомой, почему-то ставшей наркоманкой и забросившей французский… Сам он жил журналистикой. Не постоянной. Писал очерк о Менделееве. И о том, что, может быть, водка и смертная казнь пришли в Москву в XVI веке в один год. Что Менделеев всю жизнь возглавлял комиссию по производству водки и мог бы сделать другую таблицу: на сколько, в зависимости от дозы, больше ударов в сутки делает сердце. От рюмки в сто грамм – на несколько тысяч…

«А от меня твоё сердце не совершает больше ударов?» – хотелось ей спросить его ночью, когда они лежали в большой комнате его квартиры, на кровати, свернувшись и обнявшись, и ей казалось, что они лежат в центре мира, занесённого снегом. А от мира осталась только Москва. И её охватывала необъяснимая тоска. Ей хотелось забрать его с собой в Париж, где она, как многие американцы, жила уже долгие годы. Увезти его в мир, где ему так нравилось, судя по книгам, высказываниям, цитатам. Где он бы мог жить среди людей, использующих свой интеллект и чувство эстетики, а не пустой желудок, для определения добра и зла. Было какое-то дурное противоречие во всём. Это здесь, в Москве, жил-был он, такой, но его надо увезти отсюда, где его не ценят, не культивируют и не заботятся о нём, как о редком растении. Увезти туда, где сытно, вульгарно, вольготно – опустошённо… чтобы сохранить. «Ты бы мог надписать мои фото для книги… с твоими новыми впечатлениями от Парижа, из того, что ты читал… могли бы получиться интересные комментарии…»

Он с усмешкой рассказывал о своём путешествии в Лондон, где якобы и заработал себе эту болезнь «падения орла со стула». У Маринны не укладывалось в голове его объяснение, из которого было ясно, что он то ли что-то опускает, то ли просто не помнит. А может, вообще придумывает?..

– Мне не понравились картины Берроуза. Я к тому времени прочёл почти все его книги, и его воображение, воплощённое в словах, оказалось куда богаче, чем на холсте. Хотя, может, я не знаю, что даёт героин… Жёлтое масло, какое-то грязноватое, жёлтые кресты на жёлтом же, распятия?..

Он забрёл в галерею недалеко от Пикадилли. Не помнил ни названия улицы, ни галереи. Он был в Лондоне со съёмочной группой. Все они, через какое-то время, погибли. Правда, уже в Москве. Он пошёл в Сохо к каким-то китайцам. «Может, тебя закодировали или ты накурился опиума и тебе что-то внушили…» – предполагала Маринна. Но он говорил, что ему должны были там выправить позвоночник, у него были чудовищные боли в спине… Потом, на вечеринке у английских лордов, финансирующих совместный проект съёмок фильма, он, «онемев от напряжения, наблюдая за шестнадцатью вилками и светским обществом», впервые упал в припадке эпилепсии и… потеряв работу, немедленно был отправлен в Москву.

«Твой поезд на Ленинград в 22 часа. Я выехал за билетом – его срочно надо выкупить. Позвони о самолёте в Париж. Буду с билетом в 19 ч.».

Записка лежала в книге «Хрестоматия по истории театра».

Она уже зашла в вагон, а он вдруг помчался куда-то – «на секунду!» – по платформе, скользкой, точно для коньков. Она стала нервничать, что он может и не успеть, не вернётся, она его больше не увидит. Ей стало так же страшно, как в ту ночь, после ограбления, когда они лежали в постели, прислушиваясь к шорохам, думая, что, может, вор вернёт хотя бы документы, подсунет под дверь. Потому что в машине оставалась и его сумка с паспортом, адресом места жительства… Она ему так и сказала: «А ты не хочешь поменять своё место жительства, свою жизнь? Сен-Жермен, да и вообще левый берег, уже, конечно, не те, что во времена Виана, но всё-таки…» Она вспомнила классного типа, издающего «Кассет-газет», здоровенного Джима Хейнса. «Как кетчуп, ха-ха!» – представлялся он, будучи совсем не «кетчупом», а в некотором роде американским общественником Парижа. Стихи Буковски были когда-то изданы на одной из кассет. Кэролл, американка, помешанная на русской литературе. Русский фотограф, похожий на клошара, Валентин-Мария Тиль, с его оригинальной техникой печати фотографий: цветные они получались акварелями почти… Книжный магазин «Вилладж Войс» и, конечно, «Шекспир и Ко»… Вот он подошёл к вагону – сиреневые цветы трепыхались под ветром, снежинки таяли на хрупких лепестках. Она чуть не заплакала. Конечно, он совершал подвиг. Он никогда ни за кем не ухаживал, не нёс ответа. Это за ним ухаживали – мама, друзья, девушки, меняющиеся, как погода и позволяющие ему пропивать жизнь… Поезд тронулся, и она ещё какое-то время видела его в окне, идущего навстречу ветру и снегу, почти в темноте, за поездом. За ней будто…

Очень часто во сне она видела свои фотографии, валяющиеся в грязном московском