Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

можно больше прибыли, хотя раньше его это совершенно не интересовало. Мне кажется, он и сам этого не осознает, но в глаза бросились кое-какие мелочи, свидетельствующие о том, что в старости он может превратиться в самого настоящего скрягу. – Эрминия тяжело вздохнула.

Мэгги почти сочувствовала мистеру Бакстону, стремившемуся обрести то, что, по его мнению, принесло бы благо его сыну Фрэнку. И, несмотря на свою убежденность в том, что деньги не могут сделать счастливым (Эрминия придерживалась точно такого же мнения), она не смогла сдержаться и произнесла:

– О! Как бы мне хотелось обладать состоянием! Я бы все с радостью отдала мистеру Бакстону.

– Боже, Мэгги! Не говори глупости! Никогда не слышала, чтобы ты высказывала какие-то желания, каких у тебя не было прежде, поэтому воспользуюсь случаем, чтобы отчитать тебя за глупость. Хотя нет, не стану, поскольку ты выглядишь слишком измотанной всеми этими переживаниями. К тому же мне нужно идти, иначе Джем будет гадать, куда я запропастилась. Моя дорогая невестка, я буду очень часто тебя навещать, и, возможно, ты все же выслушаешь мою отповедь.

Глава 6

Эрминия оказалась права, утверждая, что мистер Бакстон, равно как и его сын, склонен к властности и высокомерию. Просто до поры образ его жизни не располагал к тому, чтобы эта черта характера смогла как-то проявиться. Он имел больше денег, чем ему требовалось; жена его, мягкая и покладистая, если исподволь и управляла его жизнью, то никак этого не показывала, или даже сама того не осознавала; пользовался уважением и восхищением простых добрых людей, чьи отцы много лет в мире и дружбе соседствовали с его предками и получали от этого соседства всевозможные преподносимые от чистого сердца блага и отплачивая за них доброжелательностью и искренним вниманием. Такой жизнью и в таком окружении жил мистер Бакстон, и, пока его сын не вышел из детского возраста, не было ни одного желания, которое мистер Бакстон не мог бы исполнить сразу же после того, как оно было озвучено.

Семья продолжала благоденствовать, и когда Фрэнк учился в школе, а потом в колледже, добиваясь наград и почестей, способных удовлетворить гораздо более амбициозного отца, нежели мистер Бакстон. Хотя на самом деле именно эти награды и почести пробудили в душе последнего до поры дремавшее честолюбие. Он получал хвалебные письма от учителей и директоров школ, в которых говорилось, что если Фрэнк только захочет, то сможет добиться «самого высокого положения в церкви или государстве». Мысль об этом, пусть пока смутная и неуловимая, прочно засела в голове мистера Бакстона, и впервые в жизни он пожалел, что не добился таких высот, которые помогли бы ему обрести связи среди сильных и могущественных мира сего, но, как бы то ни было, застенчивость и неловкость оттого, что редко бывал в обществе, заставляли его отвечать отказом на редкие просьбы Фрэнка пригласить в гости кого-то из своих школьных друзей или приятелей по колледжу. Теперь он очень сожалел об этом, ведь посредством таких визитов он мог бы наладить связи, которых у него до этого не было, поэтому в своих мечтаниях обратился к браку как к способу исправить собственную ошибку. Эрминия оказалась права в своем предположении, что дядя примерял на роль своей невестки леди Аделию Каслмейн. Уж не знаю, откуда узнала о размышлениях дяди эта маленькая чертовка, ведь мысль эта посетила мистера Бакстона всего на мгновение и тут же вылетела из головы.

Он был достаточно умен, чтобы понимать, что из этого вряд ли что-то выйдет, пока его сын ничего собой не представляет, и надеялся, что все изменится. Ведь если Фрэнк женится на Эрминии, их общее состояние (девушка унаследовала от отца немало) позволит ему представлять графство. Примерно таким же будет результат, если женой Фрэнка станет дочь какого-нибудь влиятельного человека графства. Таким образом, он сразу получит место в парламенте, где его таланты раскроются в полной мере, но из этих двух вариантов предпочтительнее был брак с Эрминией (ради ее матери).

И вдруг, как гром среди ясного неба, известие о намерении Фрэнка жениться на Мэгги Браун. Она, конечно, чудесная милая девушка, но без гроша за душой и без каких бы то ни было связей. К тому же, насколько знал мистер Бакстон, она не обладала энергией, способностями и силой духа, столь необходимыми для того, чтобы поддержать Фрэнка в продвижении по карьерной лестнице и помочь занять высокое положение в графстве и стране.

Мистеру Бакстону хотелось думать, что это всего лишь мальчишеская прихоть, из-за которой даже не стоит беспокоиться, и потому постарался не придавать словам Фрэнка особого значения, но заметил поджатые губы сына и решительно сдвинутые брови, хотя Фрэнк еще никогда не разговаривал с отцом так уважительно, как в этот раз. И это кажущееся спокойствие раздражало мистера Бакстона даже больше, чем проявление гнева и упрямства. Он не мог припомнить, чтобы когда-то имел более неприятную беседу с сыном.

В попытке успокоиться мистер Бакстон тешил себя надеждой, что Фрэнк еще передумает, когда узнает жизнь чуть лучше, хотя в глубине души был почти уверен, что этому не бывать. Хуже всего оказалось то, что у Мэгги не было никаких очевидных недостатков, хотя ей, возможно, и не хватало тех качеств, какие мистер Бакстон желал видеть в будущей жене сына. Связи ее семьи были вполне уважаемыми, хотя слишком непритязательными, чтобы соответствовать честолюбивым замыслам мистера Бакстона, так что в этом отношении придраться тоже было не к чему, а посему единственным весомым недостатком Мэгги было лишь ее положение в обществе. Раздражение мистера Бакстона нарастало по мере того, как он находил все меньше оснований для неодобрения этой помолвки.

Он очень отстраненно держался с Фрэнком, что было весьма необычно для такого открытого и общительного человека, и, казалось, его раздражение не распространялось только на Эрминию. Мистер Бакстон вдруг обнаружил, что ему стало очень сложно держать себя в рамках приличий в общении с Мэгги, и, как все по натуре люди добрые, в своем желании проявить некоторую холодность ударился в противоположную крайность. Но как бы сильно ни раздражали его события, причиной которых стала Мэгги, невинность и кротость не позволяли ей видеть нечто большее за холодностью мистера Бакстона, хотя неловкость, охватывавшая его в ее присутствии, была настолько очевидна, что, казалось, даже злейшие враги, испытывающие друг к другу неприкрытую ненависть, держались при встрече менее холодно и отстраненно.

Мэгги же никак не изменила своего отношения к нему как к отцу Фрэнка и