Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Круг замкнулся. Греция заполнила мой взор. Разум мой, так мне кажется, созрел за эти три месяца. Какую добычу взял я в этом духовном походе? Думаю, вот какую: я увидел яснее историческую миссию Греции между Востоком и Западом. Я увидел, что величайший подвиг ее состоит не в красоте, а в борьбе за свободу. Я глубже прочувствовал трагическую судьбу Греции и то, сколь тяжек долг грека.

Думаю, что после паломничества в Грецию я созрел и был готов вступить в возраст мужа, и не Красота вела меня в общество мужей, но Ответственность.

Этот горький плод обрел я, возвратившись после трехмесячного путешествия в отчий дом.

18. Италия

Я вернулся в отчий дом, чтобы там, чувствуя спокойствие и любовь матери, под строгим взглядом отца вновь пережить путешествие и упорядочить мои радости и печали. Теперь голос Ответственности звучал внутри меня, и я уже не мог уйти от нее. Заговорила земля, поднялись мертвецы, неким огромным Критом предстала предо мной Греция, которая тоже испокон веков ведет борьбу, – такова судьба ее! – за свободу. В чем состоит мой долг? Трудиться вместе с ней, уйти в борьбу вместе с нею, отдав и жизнь свою и душу.

Освободиться от чего, от кого? Трудные вопросы, ответить на которые я не мог. Чувствовал только, что моя борьба – не воевать в горах с ружьем против турок. Оружие у меня было другое, а врагов определить я еще не мог. Четко я знал только одно: какое бы решение я ни принял, долг свой исполнять буду как можно более честно. В этом я был уверен. В своем упорстве и честности. Ни в чем другом.

Помните, как преподаватель ходил к отцу моему жаловаться, что я не подчиняюсь всему, что говорят учителя, а тот ответил (я был рядом и слышал): «Лишь бы он не лгал и чтобы его не побили. Только эти две вещи меня заботят. Что ж до прочего, – пусть поступает, как знает!» Слова эти глубоко запали в память мою, и жизнь моя была бы другой, если бы я их не слышал. Словно некий темный, безошибочный инстинкт направлял отца, как нужно воспитать сына, – инстинкт волка, обучающего своего единственного волчонка.

Я не выходил из дому, друзей у меня больше не было, «Филики Этерия» стала детским бумажным змеем, растерявшим свое оперенье в воздухе. Я отошел от новых вопросов, мучивших меня после паломничества в Грецию, и направил мысли по другому пути, изучая итальянское Возрождение и рожденные им великие души, потому как решил поездить по Италии, до конца используя возможность путешествовать, подаренную мне отцом.

И вот однажды утром я снова вырвался из отчего дома. Мать плакала, приговаривая: «До каких пор? До каких пор ты будешь уезжать из дому?» Но молодость жестока, и я собрался было ответить: «Пока буду жив, мама. Пока буду жив, буду уезжать», но сдержался, поцеловал ей руку и ушел в море.

Быть молодым, двадцати пяти лет от роду, сильным, не любить какого-нибудь определенного человека – будь то мужчина или женщина, – который может стеснить свободу твоего сердца, не позволяя ему полюбить с равной бескорыстностью и силой все, странствовать в одиночестве пешком с котомкой за плечом из конца в конец по Италии, и чтобы при этом была весна, затем пришло лето, а после – обильные урожаем и дождями осень и зима, – желать большего счастья человеку, думаю, было бы попросту бесстыдством.

Ни в чем, кажется, не было у меня недостатка: тело, душа и разум – все три зверя одинаково наслаждались, в равной степени довольные и сытые. Все время, пока я совершал это мое свадебное путешествие с моей душой, я чувствовал так сильно, как не чувствовал больше никогда в жизни моей, что тело, душа и разум созданы из одной и той же глины. Только если кто состарится или заболеет или попадет в беду, только тогда они разлучаются и противятся друг другу, и то тело распоряжается всем, то душа, взбунтовавшись, желает обособиться, а ум, недееспособный, только наблюдает и констатирует распад. Но если ты молод и силен, как любят друг друга все три эти близнеца, пьющие молоко из одной груди!

Я закрываю глаза, и снова приходит ко мне молодость, снова устанавливается внутри меня гармония, снова проходят передо мною берега, горы, села со стройными звонницами и маленькими тенистыми площадями, на которых растет платан, струится вода, а старики сидят вечером на выступах вокруг у домов, опираясь о посохи, и тихо ведут беседу все об одном и том же столько лет, столько веков, и воздух вокруг них и над ними – вечен. А когда я увидел прославленные произведения живописи, как ненасытно забилось сердце! Некоторое время я стоял у входа, ожидая пока биение сердца утихнет, чтобы выдержать такую красоту. Потому что, как верно я догадывался, красота беспощадна: не ты на нее смотришь, она на тебя смотрит и не знает пощады.

Я спешил из города в город. Картины, статуи, церкви, дворцы. Какая ненасытность, какой порыв! Жажда и голод мучили меня, и не было мне насыщения. Любовный ветер обвевал мое чело, – ни женщина, ни идея, ни соприкосновение с Богом в последующей жизни никогда не доставляли мне такого телесного наслаждения. Абстрактные понятия еще не имели власти надо мной, и я наслаждался, видя, слыша, осязая, – внутренний и внешний мир были для меня единым целым, я прикасался к нему, он был теплым, и пахло от него, как от моего тела. И если бы в ту пору я создавал моего Бога, то создал бы я его с телом эфеба, как архаического Куроса, с густым пушком вокруг щек, с сильными коленями, тонкой талией, держащего на плечах мир, словно теленка.

Крепок и чист был здесь плод жизни – не так, как в Греции. Мое паломничество по греческой земле часто становилось мучительным, потому что слишком близкой, слишком моей была эта земля, я хорошо знал ее страдание, ясно различал это страдание за прекрасным лицом и страдал вместе с ней. Здесь же была чужая земля. У нее тоже были свои страдания, но о них я не знал, а если и знал, то не страдал от этого так сильно. Здесь на лике красоты не было, – так мне казалось, – ни одной раны.

Наивный провинциал, с пушком юности, впервые одиноко и свободно странствовал по чужбине. Радость моя была столь велика, что порой, помнится, даже