Прогулки - Генри Дэвид Торо

Ах, давно же я не был здесь,

Тогда Робин Гуд сказал.

И охотно в оленей бурых

Я бы сейчас пострелял.

Я же, наверное, утрачу бодрость и тела, и духа, если не проведу в сутки часа четыре – и это самое малое, обычно гораздо больше – в странствиях по лесам, холмам и полям, совершенно свободный от всех мирских обязательств. Вы вправе с уверенностью сказать: дорого бы мы дали, чтобы узнать ваши мысли, – даже, пожалуй, отдали б всё на свете! Когда мне порой вспоминается, как лавочники и мастеровые торчат в своих заведениях не только что до полудня, а и после полудня, причем многие из них сидят, поджав ноги (будто ноги созданы для того, чтобы на них сидеть, а не стоять или ходить), я понимаю: надо отдать им должное за то, что они до сих пор не свели счеты с жизнью.

Я же тот, кто не в силах и дня усидеть в своей комнате, не покрывшись отчасти ржавчиной, – а если порой мне случалось выбраться на прогулку в одиннадцатом часу[16], то бишь в четыре пополудни, слишком поздно, чтобы не считать день пропащим, когда вечерние тени уже понемногу мешаются с солнечными лучами, я чувствовал себя так, словно совершил грех, требующий искупления, – я, признаться, поражаюсь выносливости, не говоря уже о душевной невосприимчивости моих соседей, что заточают себя в конторах и лавках дни напролет неделями и месяцами и едва ль не годами. Я понятия не имею, из какого они скроены материала – сидеть там в три часа пополудни, словно в три часа пополуночи. Что бы ни говорил Бонапарт о мужестве трех часов пополуночи[17], ему нипочем не сравниться с мужеством, способным охотно сидеть в этот же час пополудни в обществе себя самого, кого наблюдал всё утро, брать измором сей гарнизон, с которым связан столь прочными узами симпатии. Удивительно, что о сю пору, или, скажем, меж четырьмя и пятью часами пополудни – для утренних газет чересчур поздно, для вечерних чересчур рано, – на улице не слыхать коллективного взрыва, который рассеял бы легион устарелых и доморощенных прихотей и представлений на все четыре стороны, чтобы проветрились, – и таким образом их недуг прошел бы сам собою.

Как это выносят женщины, заточенные в четырех стенах долее мужчин, я понятия не имею, однако есть все основания подозревать, что большинство представительниц их пола не выносят этого вовсе. Когда ранним летним деньком мы отрясаем прах деревенский от подолов наших одежд, поспешая мимо домов с чисто дорическими или готическими фасадами, от которых веет таким спокойствием, спутник мой шепотом предполагает: наверное, в эту пору их обитатели уже отошли ко сну. И тут я начинаю особенно высоко ценить красоту и величие архитектуры: та никогда не спит, но всегда стоит прямо и гордо на страже почивающих.

Нет сомнения, темперамент и главным образом возраст имеют самое непосредственное к этому отношение. Чем старше становится человек, тем сильнее его способность сидеть смирно и находить себе занятие в пределах дома. Привычки его вечереют по мере того, как жизнь клонится к закату, и вот уже наконец он выходит из дома лишь в сумерках и за полчаса совершает необходимый ему променад.

Те же прогулки, о которых говорю я, не имеют ничего общего с моционом, как его называют (так больной в урочный час принимает лекарство, так поднимают стулья или гири), но сами по себе – затея и авантюра на целый день. Если вам необходимы физические упражнения, отправляйтесь на поиски источников жизни. Только подумать: человек для здоровья поднимает гири, тогда как на далеких пастбищах журчат эти источники, им не найденные!

Сверх того, идти следует на манер верблюда: говорят, он единственное животное, которое на ходу пережевывает жвачку (умственную в том числе). Когда некий приезжий попросил служанку Вордсворта показать ему кабинет ее хозяина, она ответила: «Вот его библиотека, а кабинет его под открытым небом».

Жизнь большей частию под открытым небом, на солнце и на ветру, несомненно, сообщит определенную грубость натуре, и на тонких ее чертах неминуемо нарастет толстая кожа, как на лице и руках: так тяжелый физический труд лишает руки нежности прикосновения. Поэтому, оставаясь дома, мы, с другой стороны, обретаем мягкость и гладкость, не говоря уже о тонкости кожи, в сочетании с повышенной чувствительностью к некоторым впечатлениям. Пожалуй, мы стали бы восприимчивее к определенным влияниям, насущным для нашего интеллектуального и нравственного развития, если бы солнце светило и ветер дул на нас реже; нет никакого сомнения, что тонкокожести и толстокожести уместно отмерить правильные пропорции. Однако, сдается мне, это лишь перхоть, что осыплется довольно скоро, и естественное лекарство непременно отыщется в пропорциях ночи соизмеримо с днем, зимы с летом, размышлений с жизненным опытом. В помыслах наших прибавится солнца и воздуха. Мозолистым ладоням труженика более тонкие материи самоуважения и героизма, прикосновение к которым рождает сердечный трепет, знакомы лучше, чем медлительным пальцам праздности. Только сентиментальность днем почивает на ложе и считает себя белой, далекой и от загара, и от мозолей опыта.

Когда мы идем на прогулку, мы, конечно, отправляемся в поля и леса: что с нами случилось бы, гуляй мы только в саду или на бульваре? Некоторые философские школы даже чувствовали потребность перенести лес к себе, раз в лес они не ходили. Они сажали рощи и платановые аллеи, и там в портиках на открытом воздухе совершали subdiales ambulationes[18]. Разумеется, нет смысла направлять стопы в лес, если они не переносят нас в те края. Когда я телом прошагал по лесу уже милю, а духом еще не там, меня охватывает тревога. Во время дневной прогулки я с радостью забываю все свои утренние занятия и обязанности перед обществом. Но не всегда так просто избавиться от городка. Нет-нет да и забредет в мою голову мысль о каком-нибудь деле, и вот уже я не там, где мое тело, – я не в ладу с моими чувствами. Во время прогулок я стараюсь вернуться в чувство. Что мне делать в лесу, если мысленно я за его пределами? Я сомневаюсь в себе и даже невольно вздрагиваю, обнаружив, что меня до такой степени занимают пусть так называемые добрые дела: порой бывает и такое.

В окрестностях моего дома есть где погулять вволю, и хотя я много лет гуляю почти каждый день, а порой и по нескольку дней кряду, я так и не обошел все