После смерти - Дин Кунц

— Надо было сразу понять, во что я с ней влезаю. Эта сука всегда была проблемной.

Куба кивает, втягивает воздух сквозь зубы.

— Они все такие, рано или поздно. Хоть эта — горячая.

— Раньше ещё горячее была. На это и ловят.

— Когда тёлка горячая, — говорит Куба, — это как нахлыст. Она — крючок, спрятанный в красивых перьях, а мы — рыба, у которой шансов нет.

— Вот это ты сейчас мудро сказал, — отвечает Алим. — Нахлыст. У нас шансов не больше, чем у торчка, который хочет завязать, а сам снова набивает свой набор китайским белым. Я давно на игле.

Куба, как не в первый раз, понимает не то.

— На игле? Да ну. Не видел я, чтоб ты дорожку нюхал или хотя бы затягивался.

— На бабах я на игле, — уточняет Алим. — Меня зовут Алим, и я бабоголик.

— Мужик рядом с этим всё здравое теряет, — соглашается Куба.

Алим вздыхает.

— Всё здравое. Нету у тебя этого — не спишь, не ешь, делами с ясной башкой заниматься не можешь. Ну, ты её имеешь, она в жизни так не кайфовала, зовёт тебя малышом, зовёт Суперменом. А через тринадцать лет уже тебя не уважает, сбегает с твоим ребёнком, сносит твою жизнь с рельс, выставляет тебя лохом.

Тема Кубу задевает.

— Это трагедия, вот что это.

— Это больше, чем трагедия.

— Трагедия и преступление.

— И то и другое, — говорит Алим. — Но хуже всего — это аффронт.

— Какой «фронт»?

— Оскорбление. Плевок мне в рожу.

— Баба только рот открыла на мужика — её уже надо учить жалеть. Плюнула тебе в рожу — значит, будут последствия.

— Больно думать, как она, наверное, ломает пацану дух.

— Если по её выйдет, — говорит Куба, — он у тебя балет танцевать будет и краситься.

— Этого не будет никогда.

— Ты у неё его заберёшь — она ведь не остановится. Не она.

Алим молчит, глядя на мигающий значок, пока Куба ведёт машину сквозь хлещущий дождь. Через минуту-другую он говорит:

— Ладно, слушай сюда. Наши её блокируют, у суки вариантов не остаётся. Хаким и Карлайл забирают пацана ко мне, успокаивают. Остальные четверо возвращаются к своим делам. А мы с тобой проследим, чтобы Нина больше уже никогда и никому свой крючок не вонзила.

— А что Антуан скажет?

— Антуан больше не в теме. Мы ему не говорим. Пацана я спрячу. Послезавтра уже не будет важно, чего хочет Антуан. Он больше никому, нигде и ни в чём приказывать не будет.

План Кубе так нравится, что он кивает, как собачка на торпеде. Когда перестаёт кивать, спрашивает:

— А с Ниной ты как это видишь?

— А ты как видишь? — спрашивает Алим.

— Я не про оскорбление.

— Ты мне брат, Куба. Говори как есть.

— Ну, она ж была твоей бабой.

— Теперь она для меня никто. Только геморрой.

— Думаю, будет упущенная возможность, если сразу — быстрый выстрел из тридцать восьмого в голову.

— Какая ещё возможность?

— Не будь она когда-то твоей, я бы давно на неё полез.

— Хочешь кусок оторвать, пока мы её не хлопнули?

— Было бы что в старости вспомнить.

Алим знает, что Куба любит тяжёлый экшен. Если какая-нибудь свежая девчонка, которую пустили в оборот, слишком серьёзно выходит из-под контроля и вернуть её в товарный вид уже нельзя, Куба отводит целый день на то, чтобы так её доломать, что на неё потом никто смотреть не хочет — не то что трогать. На таких сеансах Алим не присутствовал ни разу, но последствия видел. Его это интригует. Нина так ударила по его репутации и так высокомерно держалась со своими церковными замашками, что заслужила всё, что с ней будет.

— Я и сам не прочь припрятать себе такое воспоминание, — говорит Алим.

У Кубы такая милая улыбка, что мало кто смог бы представить, что за ней скрывается.

— Давай снова её нагоним, — говорит Алим.

Куба жмёт на газ — в ветер, в дождь, в ночь и в обещание такой страсти, для которой не существует открытки ко Дню святого Валентина.

В сумеречном царстве

За угловым столиком с панорамным видом на элегантный зал Дуранд Калафас заказывает бутылку вина за четыреста долларов — выпьет он её до конца или нет, ещё неизвестно. Он никуда не торопится. Позже возьмёт филе-миньон, которое в меню значится по семьдесят шесть долларов, гарниры оплачиваются отдельно, а через месяц, вероятно, будет стоить уже восемьдесят два. По работе ему положен такой щедрый представительский счёт, что ни одну его покупку ещё ни разу не поставили под вопрос, а у кредитной карты, выданной агентством, насколько ему известно, вообще нет лимита. Такова новая смелая эпоха Современной монетарной теории, согласно которой у излишеств нет последствий, потому что государство может обложить экономику налогами до процветания, а казна бездонна, или что-то в этом роде.

Ресторан — за углом от улицы всех улиц, в квартале, где десятилетиями покупали безумно дорогие вещи миллионеры и миллиардеры и где они будут покупать их и дальше, пока существуют тщеславие и общественный порядок. Первое никогда не иссякнет, а вот второе уже не так очевидно в стране, где многие на верхних этажах власти, похоже, жаждут анархии в духе заклятого врага Бэтмена, Джокера, — анархии и того грубого авторитаризма, который придёт за ней. Калафас всем сердцем одобряет этот управляемый спуск от демократии к анархии, а от неё — к мягкой тирании.

Скатерти здесь из тонкого хлопка, обработанного и сшитого так тщательно, что они ложатся тяжёлым шёлком, мягкими складками, напоминающими ему толстый слой сухого, пудрового снега, осевшего в полном безветрии. Свет мягкий, тени вылеплены и расставлены с расчётом, пламя свечей мерцает в полированном стекле, на стальных приборах, на архитектурных элементах с бело-золотой отделкой и в украшениях ослепительных женщин, уверенных, что показная роскошь — это добродетель.

Калафас смакует первый бокал вина и изучает закуски в меню, когда к столу без приглашения подходит Джулиан Грантворт и садится напротив. Джулиан — заместитель директора АВБ, сейчас на этом побережье из-за катастрофы в проекте «Исследования по совершенствованию внешности». Мужчина слегка за сорок, высокий, сухощавый, как борзая,