Мы убиваем убийц - С. Т. Эшман

Наконец мы свернули за последний угол и прибыли к месту назначения — величественному Колизею.

Озарённый звёздным небом, он стоял как свидетель давно забытого величия древнего мира. В обычный день Колизей сам по себе вызывал восторг — он напоминал о былой славе. Но сегодня ему предстояло вписать своё имя в историю вновь — его превратили в концертную арену, полную энергии.

Когда кортеж подъехал, раздался оглушительный рёв толпы. Металлические ограждения сдерживали зрителей у главного входа. Нас жила встреча по красной дорожке, окружённой целым батальоном камер — вспышки сверкали, как молнии. Над ареной кружили новостные вертолёты, словно стервятники, выслеживающие добычу.

На мгновение я ощутила благоговейный трепет — итальянский премьер-министр и правда сумел это устроить. После смерти Эмануэля я без объяснений отменила весь свой европейский тур. Неожиданное прекращение моих единственных заграничных концертов на континенте, где к классической музыке относятся так же страстно, как американцы к Супербоулу, вызвало глубокое потрясение. Особенно в тот момент, когда сама Европа изо всех сил пыталась удержать свою мечту о единстве.

Премьер-министр Франции лично позвонил мне и предложил сыграть в Версале. За ним последовали греки с амфитеатром Эпидавра, Испания — с Саграда-Фамилия, а Великобритания, несмотря на протесты постбрекзитной Европы, — с Уэмбли.

Я отвергла все предложения и велела ассистентке передать премьер-министру Италии: возможно, я соглашусь сыграть в Колизее — не на фоне его фасада, как делают другие, а в самом его сердце, пробуждая его из могилы древнего величия.

Даже я не смогла скрыть удивления, когда на следующий день получила по электронной почте фотографию: армия инженеров обследовала Колизей. В теме письма значилось: Сделка заключена.

Это была задача титанического масштаба.

Но результат оказался шедевром: пятьдесят тысяч зрительских мест, центральная сцена, отзывавшаяся эхом сражений древних гладиаторов, и первые ряды, отданные элите Европы.

Смотря на это чудо времени перед собой, я поправила шёлковый шарф, небрежно наброшенный на обнажённое плечо. Моё платье, сшитое эксклюзивно для этого события, было выполнено из лучшего чёрного шифона. Его открытая спина подчёркивала хрупкость моей фигуры — без нижнего белья. По бокам шли высокие разрезы до самых бёдер, открывая изящную цепочку из золота и брилЛиянтов на бедре. Сзади — крупный бант с длинным шлейфом, придающий образу оттенок аристократизма. Этот наряд был на перекрёстке древнеримской эстетики и современной чувственности, созданный исключительно для этого вечера и обошедшийся мне в двести тысяч долларов — не считая украшений. Молчаливое правило было очевидным: сегодняшнее представление требовало поистине беспрецедентного великолепия. Колизей не принял бы меньшего. Европа — тоже.

— Вы не могли бы высадить меня у чёрного входа? — спросила я водителя на своём корявом итальянском.

Мужчина средних лет тревожно посмотрел в зеркало заднего вида, затем перевёл взгляд на процессию политиков в окне. В конце концов он принял правильное решение и свернул в сторону.

— Конечно… La Imperatrice.

Я стояла под огромной сценой, ощущая присутствие древних гладиаторов, которые когда-то готовились в этих подземельях встретить свою судьбу наверху. Гипогеум — сложный лабиринт туннелей и камер под Колизеем — в своё время укрывал и воинов, и диких зверей, ожидавших своего выхода на арену.

Сверху тонкие лучи света пробивались сквозь щели временной сцены, разрезая тьму и создавая вокруг меня призрачное сияние. Казалось, я шагнула в вечное царство мёртвых.

Оркестр только что закончил Девятую симфонию Бетховена, и аплодисменты гремели сквозь конструкцию, заставляя землю под моими ногами дрожать.

Я наклонилась, зачерпнула горсть земли и сжала её в ладони. На миг мне показалось, что я слышу далёкие крики душ, когда-то принесённых здесь в жертву.

— Вы превзошли саму себя, La Imperatrice, — раздался за спиной голос Луки Домицио. — То, что вы сотворили здесь... это чудо, которое навсегда войдёт в историю — его не забудут и не повторят.

Я обернулась и увидела его в безупречном белоснежном смокинге, сшитом на заказ. Его пальцы скользнули по холодным камням, где когда-то стояли гладиаторы и рабы. Он принадлежал к той редкой породе мужчин, чья сила лишь возрастала с годами, — харизма, которая молча предупреждала: с ним лучше не спорить. Его волосы, смешанные с серебром, были аккуратно зачёсаны назад, подчёркивая длинный нос и тонкие губы.

В его широко распахнутых глазах отражался восторг.

— Быть свидетелем этого… здесь… bravissimo, La Imperatrice. Поистине, bravissimo.

Я подняла взгляд. Сквозь зазоры сцены мельком увидела, как музыканты оркестра покидают площадку. Я всегда выступала соло — риск, что кто-то испортит выступление, был слишком велик.

— Мне не по душе этот титул, — сказала я ровным голосом.

— Вы возродили эпоху великих римских императоров, — ответил он с уважением. — Это их способ воздать вам честь. С времён Марии Каллас, Божественной, ни одна женщина не удостаивалась подобного. Звать вас Императрицей — достойная дань, учитывая, где мы находимся. Разве не так? (п/п Мари́я Ка́ллас — американская певица, одна из величайших оперных певиц XX века)

Размышляя об этом, я вдруг осознала: императоры зачастую были безжалостными убийцами.

— Возможно, — неуверенно признала я.

Он кивнул.

— У тебя оно есть? — спросила я, позволяя комку земли выскользнуть из ладони.

— Да. — Лука достал из кармана золотой медальон. Он выглядел неприлично роскошным, весь усыпанный брилЛиянтами и покрытый золотом — каждая деталь кричала о непомерной роскоши.

— Не стоило, — прошептала я, не отрывая взгляда от медальона, чьи камни сверкали в приглушённом свете, пробивавшемся со сцены над нами.

Я протянула руку, но замерла в нескольких сантиметрах. Как я могла осмелиться прикоснуться к нему снова — после того, как он погиб по моей вине?

И всё же я позволила пальцам скользнуть по золотой поверхности. Перед глазами на мгновение вспыхнула нежная улыбка Эмануэля.

Я отдёрнула руку и вручила Луке записку — с местом захоронения матери Эмануэля на кладбище за пределами Рима. Она была первой в семье, кто эмигрировал, но в последние недели жизни просила вернуть её в Италию, чтобы умереть среди четырёх сестёр. Эмануэль часто говорил мне, что однажды обязательно воссоединится с ней. Это было его искренним желанием.

Теперь — он сможет.

— Ты мог бы похоронить медальон на её могиле? — спросила я.

Держа в одной руке медальон, в другой — записку, Лука внимательно посмотрел на меня, с лёгким интересом в глазах. Но я не дала никаких объяснений, и он просто убрал оба предмета обратно в карман.

— Печальная история любви? Вот в чём тут дело? — сказал