Чужой - Арно Штробель

— У меня идея, Джо. Задай мне вопрос. Любой. Такой, на который я отвечу, только если живу здесь, с тобой.

Телефон. Или на улицу. Но и то и другое — лишь через эту дверь. Со всем, что за этим стоит.

Тошнота подкатывает к горлу.

— Ну же. Спроси что хочешь. — В голосе за дверью мелькает надежда.

Он наверняка ослаблен. Пресс-папье попало в плечо, а я бросила со всей силы. Шанс есть.

Если делать — то мгновенно. Как содрать пластырь. Поворачиваю ключ, распахиваю дверь — и осознаю, что стою перед ним в халате. Дура. Какая же дура.

Секунду он улыбается. Потом взгляд соскальзывает мимо меня, в спальню. Улыбка гаснет разом, словно выдернули вилку из розетки. Оторопь. Неверие.

Кто знает, что он видит. Что рисует ему больной разум. А может, он просто накачан наркотиками.

Момент слишком удачный, чтобы отдать его страху. Проскальзываю мимо, протискиваюсь в коридор — вот лестница — и…

Два шага. Я успеваю сделать ровно два — и его пальцы смыкаются на моём предплечье.

— Останься. — Мольба, не угроза. Но хватка не слабеет. — Поговорим, ладно? Джо? Просто поговорим.

Дёргаюсь, пытаясь вырваться. Телефон. Добраться до телефона — запереться внизу, в туалете…

Бесполезно. Плечо у него явно болит, но мне это не помогает — он сильнее. Втаскивает меня обратно в спальню, захлопывает дверь и приваливается к ней спиной.

Страх накрывает заново, весь целиком. Надо было распахнуть окно и закричать. Вот что следовало сделать. А не отпирать дверь.

Он не сводит с меня глаз. Медленно качает головой. Вдыхает рвано, со свистом.

— Ты правда меня не узнаёшь?

— Нет.

Короткий смешок. Ни тени веселья.

— Значит, понятия не имеешь, куда делись мои вещи.

Его вещи?

Растерянность, должно быть, написана у меня на лице, потому что он указывает на кровать.

— Моё одеяло. Моя подушка. Утром, когда я вставал, всё было на месте. Про шкаф с одеждой я уж молчу. Про обувь и куртки в прихожей.

Шаг ко мне — и тут же замирает, стоит мне отпрянуть.

— Если загляну в ванную — зубной щётки тоже не найду? Лосьона после бритья? Геля для душа?

Он выстроил целый мир. До последней мелочи. Жизнь, которой не существует.

А если подыграть? Притвориться, будто постепенно вспоминаю? Поверит ли он мне теперь?

Заставляю себя смотреть ему в глаза. Всё нутро требует отвернуться. В нём есть что-то, от чего хочется, чтобы в руке оказался нож. Ударить. Раз. Другой. Ещё.

Боже. О чём я думаю?

Ладони ко лбу — и чёрный порыв гаснет.

— Вы ошибаетесь. Я живу здесь одна с тех пор, как сняла этот дом. Нет второй подушки. Нет второго одеяла. И уж точно нет лосьона после бритья в ванной.

— Чёрт возьми, Джоанна. — Попытка улыбнуться — кривая, жалкая. — Что мне с тобой делать?

Ещё шаг назад. Ничего. Пусть просто уйдёт.

— Мне понравилась ваша идея. Та, что раньше. — Голос выдаёт дрожь. — Я буду задавать вопросы, на которые можно ответить, только если вы действительно здесь живёте. И знаете меня так хорошо, как утверждаете.

Кивок. Взгляд блуждает по комнате — кровать, стены, пол. Возвращается ко мне и впивается.

— Хорошо.

Лихорадочно перебираю память. Ищу то, чего не раскопает самый дотошный сталкер. Факты, которых нет ни в соцсетях, ни на моём сайте.

Стресс не даёт думать. В голову лезет одна чепуха — ничего решающего, ничего, что стало бы доказательством, даже знай он ответ.

Начинаю с первого, что приходит на ум.

— Вы, разумеется, знаете, чем я занимаюсь.

— Ты фотограф. — Медленно, но без запинки. — Стажируешься у Мануэля Хельфриха — восхищаешься его работами. Это одна из причин, по которым ты приехала в Германию. Снимки у тебя потрясающие, особенно портреты. Ты столько раз меня фотографировала…

Хочу перебить — не даёт.

— У тебя был любимый. Мой портрет. Ты вставила его в рамку, и ещё утром он висел вон там. — Палец указывает на стену над комодом.

— Во-первых, это бред. А во-вторых, я не об этом спрашивала!

Не успеваю договорить — и понимаю, как это опрометчиво. То, что он до сих пор меня не тронул, ещё ничего не гарантирует. Провоцировать его — последнее, что стоит делать.

— Простите, — бормочу. — Позвольте задать мой вопрос.

Кивок. Опустошённый жест рукой: говори.

— Когда я снимаю людей, которые нервничают перед камерой, в начале сессии я всегда ставлю одну песню. Одну и ту же. Какую?

Открывает рот. Закрывает.

— Не знаю. Я заходил к тебе в студию, но стоило появиться клиентам — ты каждый раз выпроваживала. Говорила, посторонний на съёмке — как третий на свидании.

Желудок сводит. Песню он не назвал — этого я и ждала. Но всё остальное звучит слишком похоже на меня. Почти дословно.

И всё же это ничего не доказывает. Дальше.

— Какое у меня второе имя?

Если он меня знает — знает и его. Значит, я давала угадывать, как делаю со всеми новыми знакомыми, обычно на третьем-четвёртом бокале. Он, конечно, не угадал — никто ещё не угадывал. Но в конце я всегда открываю ответ. Всегда.

Он отводит взгляд, словно не верит, что я спросила именно это. На миг кажется — сейчас рассмеётся. Но когда заговаривает, голос едва слышен.

— Ты не говорила. Пока. Хотела, чтобы я угадал сам, но у меня так и не вышло.

Во рту пустыня. За глоток воды я отдала бы что угодно.

И снова он не ответил. И снова то, что говорит, тревожно близко к правде.

Хотела, чтобы я угадал.

Из интернета этого не выудить. Слежкой не добыть. Он говорил с кем-то, кто меня знает. Кто рассказал, как я устроена. Что люблю. Чего не выношу.

Он по-прежнему загораживает дверь. Взгляд ощупывает моё лицо, словно ищет что-то утраченное.

— Ещё вопрос. Другой. О тебе самой. О твоей истории. Об этом доме. О нашей жизни.

— Я задала два вопроса. Вы не ответили ни на один.

Глаза закрываются тяжело, болезненно.

— Пожалуйста. Прекрати говорить мне «вы». Ты не представляешь, каково… — Осекается. — Ты ведь не помнишь, как меня зовут?

Скрещиваю руки на груди.

— Я никогда этого не знала.

Медленное, потрясённое покачивание головой.

— Невероятно.

— Мне