После смерти - Дин Кунц

Спидо хочет показать, что он врубается — и одобряет, насколько Алим чёткий.

— Дома звоним Гектору Салазару, привезём ему мясо.

Гектор — из «Салазар Марин Сервисес» — владеет двумя солидными судами. Ему нравится любой риск, он умеет уходить от властей и не испытывает ни малейших нравственных сомнений.

— Гектор вывозит тела в море, — продолжает Спидо, — рубит в прикормку и кормит акул.

— Похоже на план, — говорит Джейсон.

— Только одно, — говорит Куба. — Никто не будет пулять, потому что тогда надо ствол выбрасывать — у него история плохая, и ещё, может, придётся собирать мозги и куски черепа. У ножа истории нет, как у пушки. И если всё сделать правильно — чище.

— Это не просто план, — заявляет Хаким, — это серия «Клана Сопрано».

— Три группы, — говорит Алим. — По двое на здание — пока всё не прочешем. Помните: у суки ствол, три-восемь, и стрелять она умеет.

У Джейсона и у Спидо по фонарику, и Алим забирает один — себе и Кубе.

Они отходят от деревьев к зданиям — на одного меньше, чем «Великолепная семёрка», из того старого вестерна, который Алим пересматривал не раз. Пусть их всего шесть, зато у них есть важное преимущество, которого у тех семерых не было: их ни в малейшей степени не сдерживает дурацкое чувство общественных ценностей, честь, жалость — да вообще ничего.

Шанс найти Нину и Джона в одном из этих зданий невелик, а вероятность, что сработает план, который Алим на ходу слепил насчёт четырёх внедорожников, — ещё меньше. Но этот мир не награждает тех, кто начинает сомневаться. Можно сменить направление, если впереди развилка и новая тропа кажется перспективной, но нельзя пятиться и переигрывать в голове: в этом деле и для врагов, и для корешей это выглядит как отступление. Отступление — слабость. Слабые умирают молодыми, и так им и надо. Единственное, что Алим презирает, — слабость. Если ты ввязался в дело, надо давить вперёд — жёстко: не сомневаться, не сбавлять. Если итог оказался не тем, на который ты рассчитывал, даже если вышла катастрофа, ты можешь сделать выводы когда всё будет кончено. А вообще — ни одна его ошибка не бывает настолько плоха, чтобы её нельзя было стереть достаточным количеством насилия и налички. С кучей денег он может выкупить себя из большинства проблем, а когда денег не хватает — он может вырезать себя из них. Поэтому его уважают кореши — и не только кореши, но и все те, кто по сути такие же бандиты, только замаскированные под столпов общества, под друзей трудового человека. Войну не выигрывают, если не давят вперёд — всё жёстче и жёстче, даже когда кажется, что всё безнадёжно. А для Алима Саттера жизнь — война.

Единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести

Справа от Нины, прижавшись к ней — ощутимо, но невидимо, — Джон сидит в двух дюймах холодной воды, в самой крысиной норе, под искусно переложенным хламом, прислонившись спиной к стене. Он обхватил руками дорожную сумку, лежащую у него на коленях, — скорее не чтобы уберечь деньги, а чтобы удержать себя, не дать нервным подёргиваниям мышц встряхнуть кучу мусора вокруг них.

Tac Light выключен и лежит поперёк Нининых бёдер. Она держит пистолет обеими руками — хотя не представляет, как сможет воспользоваться им толком. Магазин — на десять патронов. Стреляет она неплохо, но восьмерых мужчин, вооружённых до зубов, ей не положить. Слева от неё — лаз в их укрытие, прикрытый трескающимся, расслаивающимся листом фанеры, изъеденной грибком; поверх фанеры свисает длинный, мятый кусок непрозрачной плёнки, облепленной грязью, — словно сброшенная эктоплазма призрака, который наконец перестал бродить по этому миру.

Ей кажется, будто её проглотили — и она беспомощна; комната темна, как брюхо кита. В воздухе воняет всем сразу — и разной мерзостью, и гнилью, возможно, разложением одной-двух крыс. Она дрожит — и чувствует, как дрожит, прижавшись к ней, Джон. Она не решается одёрнуть его за слишком частое, тревожное дыхание. Он умный и смелый, и когда услышит кого-то в здании, когда откроется дверь в эту комнату, он умолкнет и замрёт.

Иногда ей почти не верится, что она дошла до этого — стала беглянкой, загнанной в угол вместе со своим ребёнком. Но эти минуты сменяются другими, и тогда ей кажется, что она и не могла ожидать ничего иного, кроме того, что на неё обрушилось. Долгое время она держит страх на расстоянии, вспоминая, через какую прежнюю тьму ей уже довелось пройти, и какие истины помогали ей выстоять.

Ее соблазнение Алимом, когда ей было шестнадцать, не было досадной ошибкой со стороны девушки, которая в остальном следовала безопасному и разумному пути. Она начала бунтовать против своих родителей, когда ей было тринадцать. Ее отец и мать, оба с высокооплачиваемой работой, много работали и жили скромно, платили налоги, ходили в церковь, мало пили и довольствовались такими простыми удовольствиями, как телевизор, библиотечные книги и настольные игры. Они жили без жалоб и по правилам, но что толку? Деньги были постоянной заботой. Их единственным имуществом были Ford двадцатилетней давности и крошечный голубой домик в районе, где никто не жил по своей воле. В пылу отрочества Нина стала воспринимать их как добросердечных глупцов, чьё довольство своей судьбой на самом деле сводилось к покорности подлости этого мира. Она видела других, которые были не так слабы, которые отказывались принимать то, что им предлагали, которые добивались желаемого любыми необходимыми средствами. Они ездили на роскошных автомобилях и одевались по последнему слову моды, как мужчины, так и женщины, некоторые из них были всего на несколько лет старше её. Она знала, что они делали, с чем имели дело, и знала, что это было неправильно. Но если бедность была наградой за правильные поступки, а успех — за неправильные, то Земля так сильно исказилась в своем движении, что никто не обладал властью вернуть ей прежний вид. В своих мечтах наяву она стала одной из самых быстрых девушек. И в своей повседневной жизни она позволяла себе мелкие бунтарские выходки — использовала выражения, которые шокировали бы её родителей, если бы они их