Магус. Братство - Арно Штробель

мне важно, чтобы вы верно понимали характер нашего разговора. Я здесь не для того, чтобы судить вас. На Конгрегацию доктрины веры возложена задача хранить и утверждать истину учения о вере и нравственности — истину, не допускающую сомнений. Я приехал, чтобы исполнять созидательную часть этой миссии: мне кажется, что для вас эта истина несколько замутилась.

Пастор Штренцлер обдумывал услышанное несколько секунд. Потом поднял на Корсетти серьёзный, но открытый взгляд и глубоко вздохнул.

— Монсеньор, я не могу представить себе иной жизни, кроме жизни в служении Господу. Я искренне верю: у Бога для каждого человека есть предназначение. Он даёт нам всё необходимое для нашей миссии. Но решение — воспользоваться ли этим даром и как именно — принимаем мы сами. Для меня церковь неразрывно связана с Богом и с тем предназначением, которое Он нам уготовил. Человек, конечно, может верить в Бога и вне церкви. Но ему будет куда труднее распознать дары Господа и направить их туда, куда Он хочет. Чтобы реализовать этот потенциал во благо Божьей воли, нужно руководство. А дать его может только церковь.

Корсетти ждал — не продолжит ли пастор. Но тот снова опустил взгляд на стол.

На его лице читался внутренний разлад — тихий, но глубокий.

Корсетти встал, подошёл к столу у противоположной стены, взял папку с отчётом и вернулся на своё место. Разложив бумаги, он указал на них:

— Здесь записи ваших бесед с его высокопреосвященством кардиналом Бюхлером. В них говорится о сомнениях, которые вами овладели. Но то, что вы сейчас сказали, звучит для меня не как признание в сомнениях — скорее как апология церкви. И я полностью разделяю ваши доводы. Расскажите же мне о том, что отражено в этих записях.

Пастор мельком взглянул на титульный лист и снова медленно покачал головой — из стороны в сторону, будто внутренне споря с самим собой.

— Мне трудно найти правильные слова, монсеньор. Но важно, чтобы вы поняли меня верно — я бы не хотел создать ложного впечатления. То, что я сказал, — моё глубокое убеждение. Священнику не пристало критиковать свою церковь. Но я не только пастор — я ещё и человек, со всем, что это означает. И порой мои чувства говорят мне: ради блага ближнего я должен поступить иначе, чем дозволяет церковь. Я не о правилах «правильного» или «неправильного» — я о поступке, диктуемом конкретной ситуацией. То, что правильно для одного человека сегодня, может быть неправильным для другого завтра. Моя задача — давать людям руководство. Но люди так же несхожи между собой, как и беды, в которые они попадают. Как можно всякий раз прикладывать один и тот же шаблон? Испытания, которые Бог посылает нам, настолько личные, настолько неповторимы, что помощь, которую я хочу оказать, не может быть скована жёсткими правилами. Вы понимаете, о чём я?

— Да, понимаю, — сказал Корсетти. — И думаю, именно за этим руководством вы и обратились к его высокопреосвященству.

Штренцлер чуть пожал плечами:

— Возможно. Мне нужны совет и поддержка — где же ещё искать их в вопросах совести?

— Но почему вы думаете, что кардинал Бюхлер — или я — способны дать вам именно то, что нужно? Ведь именно мы и следуем тем «жёстким» правилам, которые, по-вашему, не учитывают нужды каждого отдельного человека.

Их взгляды встретились. На этот раз пастор не отвёл глаз.

— Потому что я боюсь, — произнёс Штренцлер тихо. — Боюсь — и надеюсь, что меня избавят от этого страха.

— Чего именно вы боитесь?

— Что уступлю человеческой слабости и выберу путь полегче. Что однажды примкну к тем священникам, которые — пока ещё понемногу, пока ещё осторожно — просто перестают замечать некоторые вещи.

Корсетти едва заметно напрягся:

— Вам уже кто-то открыто предлагал это?

Штренцлер кивнул:

— Да. И не раз. Это пока небольшая группа — но я чувствую по себе, насколько их идеи способны найти благодатную почву. Стоит этому начаться — и число сочувствующих будет расти очень быстро.

Корсетти внутренне подобрался. Разговор пошёл туда, куда он не ожидал. Этот священник говорил с ним с такой обезоруживающей откровенностью, что это само по себе было неожиданностью. У Корсетти возникло отчётливое ощущение: именно здесь, именно через этого человека он сможет наконец понять то, за чем приехал в Германию.

Но спешить было нельзя.

Кроме того, этот пастор стоял у края — в смятении, в сомнениях, один на один со своей совестью. Пройти мимо этого Корсетти не мог — даже если бы это и не имело прямого отношения к его расследованию. Это был его долг. Больше того — его потребность.

И этот человек ему действительно был интересен.

— Я хотел бы вернуться к этим священникам чуть позже, если вы не против. Но сначала — попробую ответить на то, что вас гнетёт.

Штренцлер слабо пожал плечами — жест человека, готового принять любую помощь:

— Конечно, монсеньор.

Корсетти намеренно отодвинул папку в сторону и сложил руки на том месте стола, где только что лежал отчёт.

— Ваши мысли не так необычны для служителя церкви, как вам может казаться. Богословы, долго и глубоко изучающие учение Христа, рано или поздно начинают задавать вопросы — и это не признак слабости, а признак живого ума и живой совести. Вы правильно поступили, обратившись к его высокопреосвященству. И то, что сейчас перед вами — именно я, представитель Конгрегации доктрины веры, — возможно, не случайность, а часть Его замысла. Я согласен с вами: у каждого из нас есть роль в великом Божественном плане. Мы снова и снова оказываемся перед выбором, и порой — на развилке, где дорога расходится надвое. Обе стороны — улицы с односторонним движением. Выбрать можно только одну, и возврата не будет.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Сомнения, которые вас одолевают, — именно такая развилка. Один путь каменист и ведёт в гору. Идти по нему трудно: то и дело придётся останавливаться, убирать с дороги камни. Второй выглядит куда привлекательнее — ровный, без препятствий. Только вот, заглянув вперёд, вы увидите лишь небольшой отрезок, а потом — поворот. И неизвестно, что за ним. Быть может, сразу за поворотом — обрыв.

Посмотрите вокруг: такая же схема везде. Самая соблазнительная еда — зачастую самая вредная. Праздность и лёгкость жизни ведут к оцепенению духа. Путь, кажущийся труднее, нередко оказывается лучшим. Поддавшись слишком человеческому влечению, вы