Магус. Братство - Арно Штробель

Он не позволил себя остановить:

— Деньги в Дании. Там живут мои родственники. Адрес — в бумагах.

Говорить ему было мучительно тяжело, но он продолжал.

— Возьми своих сыновей и поезжай с ними в Данию, Эвелин. Ты должна уйти от него.

Она снова наклонилась и спрятала лицо у него на костлявом плече.

— Вернер, ты не можешь бросить меня одну. Что я буду делать без тебя? Не сдавайся, слышишь?

Голос её был так приглушён, что его едва можно было разобрать.

Вернер больше не отвечал.

Эвелин медленно подняла голову и посмотрела на него.

Её друг никогда больше не ответит.

Фридриха поднял из сна глухой шум. Через секунду он уже лежал с открытыми глазами — совершенно проснувшийся, собранный, настороженный.

Кто-то стучал в дверь его комнаты. Одновременно он узнал голос Ханса, произносящий его имя.

Он щёлкнул лампой на прикроватном столике и бросил взгляд на часы — те, что никогда не снимал, даже ночью.

1:20.

Он ещё совсем недавно заснул.

В дверь снова постучали.

— Да, сейчас, иду! — сказал он.

Встал, снял с плечиков халат, накинул его и открыл дверь. Коридор был погружён в темноту, и свет из комнаты Фридриха падал на лицо ночного посетителя, делая его похожим на восковое — серым, изрезанным глубокими морщинами на лбу и щеках.

Фридрих скрестил руки на груди и раздражённо спросил:

— Что случилось?

— Дело касается доктора Фисслера. Он умер.

Фридрих слегка наклонил голову набок:

— И ради этого ты разбудил меня посреди ночи?

Ханс слишком давно знал Фридриха фон Кайпена, чтобы удивляться подобной реакции.

— Фрау фон Кайпен сейчас там. С Куртом Шоллером.

По телу Фридриха прошло резкое движение — почти незаметное, но ощутимое.

— Что? Почему моя жена там? И при чём здесь Шоллер?

— Я не знаю, — пожал плечами Ганс. — Наш конюх только что пришёл ко мне и сказал, что Анна позвонила ему и сообщила: доктор Фисслер только что умер, а фрау фон Кайпен вместе с господином Шоллером там. Больше мне ничего не известно.

— Подожди здесь.

Фридрих захлопнул дверь прямо перед лицом Ханса.

В считанные минуты он был полностью одет. Он стремительно вышел из комнаты и едва не сбил Ханса, который всё ещё стоял на прежнем месте.

— Что ты здесь делаешь, Эвелин?

Фридрих вошёл в гостиную доктора Фисслера и с порога увидел картину, от которой у него похолодели глаза: его жена стояла в центре большой комнаты, крепко обнятая Куртом Шоллером, и её голова лежала у него на плече. Шоллер гладил её по волосам.

Оба вздрогнули, услышав его голос. Эвелин подняла голову и посмотрела на Фридриха широко раскрытыми глазами.

— Фридрих… — тихо произнесла она.

Он подошёл к ним и задержал взгляд на Шоллере — долго, холодно.

— Шоллер, немедленно отпустите мою жену. Похоже, вы забыли, кого держите в объятиях.

Шоллер нерешительно отстранился и сделал шаг назад. Эвелин осталась стоять одна, опустив руки, глядя на мужа.

— Он умер, — сказала она и, словно в подтверждение, указала на диван, где лежал покойник.

Фридрих не удостоил умершего врача ни единым взглядом.

— А вы почему тут, Шоллер?

Адвокат взял себя в руки и шагнул навстречу Фридриху:

— Я выполнил последнюю просьбу умирающего.

В глазах Фридриха мелькнул холодный блеск.

— Тогда выполните теперь желание очень живого человека и отправляйтесь домой.

Он повернулся к Эвелин:

— Поскольку мне не довелось сопровождать тебя сюда, мне было бы чрезвычайно приятно сопроводить тебя обратно.

Фридрих успел заметить короткий взгляд, которым обменялись Эвелин и Шоллер, прежде чем она снова повернулась к покойному — и долго смотрела на него неподвижно. Он дал ей несколько секунд. Потом произнёс:

— Идём.

Когда они покидали дом, Фридрих принял решение: он установит слежку за своим финансовым управляющим.

Следующий день Фридрих отвёл для сыновей.

Жёсткие марши, которые он официально именовал «прогулками», давно превратились в семейный ритуал. Раз в месяц он целый день проводил с обоими мальчиками под открытым небом. Существовало три маршрута, которые чередовались: два длиной около двадцати километров и третий — самый долгий, более тридцати, пролегавший через степь и почти безлюдные районы вплоть до окраины Кимберли.

В этот день выбор пал на длинный путь.

Ночью Фридрих так и не смог заснуть. То, что Шоллер без его ведома разбудил его жену и увёз её в дом Фисслера, не шло у него из головы. Он считал Шоллера человеком, которому можно доверять — по крайней мере, в тех узких рамках, где вообще возможно доверять людям.

Прошедшей ночью адвокат многое потерял в его глазах. Но то, что терзало Фридриха, было не разочарованием. Нет — это была чистая, незамутнённая злость, которая подняла его в три ночи с постели и продержала в кабинете до рассвета. Злость на дерзость. Как этот человек смел думать, что безнаказанно вытащит его жену из постели посреди ночи? Ночь в этом доме принадлежала ему. Сон его жены принадлежал ему. Всё здесь принадлежало ему — Фридриху фон Кайпену.

О последствиях для Шоллера он подумает позже. Для этого нужна ясная голова, а лучший способ её прочистить — долгий и безжалостный марш с сыновьями.

Герман развивался превосходно. Почти тринадцатилетний, он уже почти догнал отца ростом. Регулярные тренировки в лагере охранной службы сделали из него крепкого, жилистого юношу. Герман стал отличным стрелком — немногие из команды Вольфа могли с ним сравниться. Полковник лично поздравил Фридриха с таким сыном.

Франц, напротив, был безнадёжным случаем.

Тренировки для девятилетнего пришлось прекратить: мальчик плакал и падал без сил, его тошнило во время физических упражнений, однажды он и вовсе потерял сознание. Щуплый, болезненный — с лицом своей матери. Фридрих видел в нём не просто внешнее сходство с Эвелин, но и нечто большее, что вызывало у него смутную брезгливость: женские черты. То, как мальчик двигался. Как бегал.

Он бы не удивился, если бы Эвелин той ночью прихватила своего слабачка с собой к старому врачу — плакать вместе над покойником.

Но этого она не осмелилась сделать. Она знала цену нарушению его указаний, касавшихся мальчиков.

Как обычно, Франц начал ныть меньше чем через час:

— Папа, я больше не могу. У меня болит грудь и трудно дышать. Давай сделаем перерыв, пожалуйста!

Фридрих молча покачал головой. Надежда, что злость за минувшую ночь выгорит во время