Закат - Дэниел Краус

этот мир. Мы уже пытались это сделать. Мы дрались из-за этого, как волки из-за туши. И забыли, что мир, в общем-то, нам не принадлежит – и нет смысла за него биться. Мы здесь гости, поэтому должны жить не в мире, а вместе с ним. С музыкой. С поэзией. С искусством.

– Ну ладно. Допустим. Я не спорю. Ты слышишь эти звуки на лестнице? Черт! У меня здесь лук, Мьюз, а не пулемет. Из-за тебя мы оба погибнем. До хрена поэтично, верно?

Безымянный палец Мьюза легонько коснулся струны, родив тревожно-минорную ноту.

– Они не причинят тебе вреда. Если будешь со мной – они тебе не навредят.

– Ты что, отгоняешь их при помощи блюза?

– Просто я теперь – один из них. Или скоро стану таким. – Мьюз грустно улыбнулся. – Моей старой душе вскоре придет конец. Вся грязь и тот мрак, что принес я, вдаль унесутся по воде.

Тут до Грир дошло: не только горелые проплешины и беспорядок делали это место похожим на наркопритон. Еще тут валялись использованные шприцы. Целая груда шприцов – вероятно, Мьюз разжился ими в ветеринарной клинике в нескольких кварталах к северу. Если Мьюз не врал ей про свое прошлое, он не баловался внутривенными наркотиками.

Значит, эти шприцы ему были нужны для кое-чего другого.

Для кое-чего настолько ужасного, что Грир просто поверить не могла, что кто-то до такого додумался.

– Мьюз, – пролепетала она. – Ты что натворил?..

Оба рукава его свитера были разорваны и распущены, а на левой руке Грир увидела черные точки от инъекций. Мьюз покивал ей, мягко и размеренно, будто успокаивая ребенка, готового вот-вот разреветься в три ручья. Звуки, источаемые его гитарой, стали более мелодичны, словно в них вкралось нечто неуловимо-ирландское. Только сейчас Грир заметила, каких трудов Мьюзу стоила игра. Он еле-еле шевелил пальцами. Кое-как сохранял вертикальное положение.

Ради нее одной.

– Не пугайся, – произнес он. – Мне не было больно.

Слезы горячим воском потекли по ее холодным щекам.

– Мьюз, нет.

– Я взял образцы крови у Шеф. У лучшей из них. Она как мать, которая не любит меня… и как отец, которого я не знаю. До нее у меня были только Уилл и Дарлин. Они близко подобрались к роли родителей.

Грир уронила лук, обхватила голову обеими руками.

– Я знаю, ты не хотел их убивать. Или даже причинять им боль. Но стать зомби? Мьюз, ты идиот, тупой ублюдок, зачем ты это сделал? Это уже чересчур!

– Ты расстроена, – прошептал он, – и, детка, я понимаю. Я уважаю твои чувства. Но ты спроси-ка себя: кому еще из людей говорили это? «Чересчур», «знай свое место»…

Грир вцепилась в дверную ручку до ломоты в костяшках. Даже великое горе не притупило ее инстинкты выживальщицы. Она развернулась на каблуках, остановила взгляд на металлическом стуле, схватила его и подставила под дверь. Это могло бы сдержать нескольких зомби. Но стул был покрыт ржавчиной; да и ручка свисала, как глазное яблоко в гнилой глазнице. Деревянная преграда, казалось, вот-вот расколется, как старая тыква. Грир повернулась обратно к Мьюзу.

– Ты высокомерный мудак. Никто не слушал твою болтологию в форте, так что ты пришел сюда, чтобы найти людей, попросту неспособных сказать тебе «заткнись».

– Злись. Все в порядке. Но скоро я стану одним из них. Они это чувствуют. Останься в моих объятиях – и никто из них не причинит тебе вреда.

– Хрена с два. Чтобы ты меня укусил? Это твой грандиозный план?

Мьюз ухмыльнулся. Его зубы оказались коричневыми.

– Укушу только в том случае, если ты сама того пожелаешь.

– Я не собираюсь умирать здесь с тобой, тупой ублюдок!

– Люди, зомби – мы все умираем, – мягко сказал он. – Вот что нам нужно принять. Мы умные зомби в той же степени, в какой они – глупые люди. В любой миг эти две линии могут сойтись, и мы с ними станем абсолютно одинаковыми. Тело и душа снова будут вместе. Уж я-то знаю. Да и Шеф это чувствует. Любой в Неспешнограде это чувствует. Как думаешь, почему тот же Ричард столь упорно борется? Бьется, будто рыба на крючке. Так вот, он это тоже чувствует. Я знал, что ты придешь навестить меня, малышка, я ждал. Ведь ты… чувствуешь, не так ли?

Грир не чувствовала ничего, кроме ярости. Под яростью ярко пылало горе, под горем – то беспокойство, что она испытывала с самого рождения. Только протест и заставлял ее шестеренки вращаться – а Мьюз предлагает ей опустить кулаки? Сдаться? Хотя, может, это вовсе и не капитуляция. Мьюз спросил, чувствует ли она, – и в его глазах горел факел воли. Впору было и впрямь поверить в это чувство. Оно проявлялось в шорохе крон деревьев, ныне владевших миром, – в том, как их ветви опускались лишь наполовину, чтобы Грир не могла дотянуться до них, или в воробьях, описывавших круг, прежде чем улететь, тем являя ей необъятность неба. Люди здесь были ничтожествами, а в глазах мертвых жителей Неспешнограда ныне светилась потусторонняя, негаданная мудрость. Отслеживая ее перемещения по своей вотчине, они всегда были готовы качнуться ей навстречу – и принять в свои ряды.

Грир хлопнула себя по лбу, чтобы прогнать эти мысли. Затем ей показалось, что она услышала второй шлепок, третий. В этой квартире было слишком тесно для стрельбы из лука, но она ведь успешно отбивалась от зомби не раз, имея из оружия только ботинки и кулаки. Грир сжалась, защищаясь, услышав приближающиеся шлепки. Как только Мьюз попался ей на глаза, она забыла обо всех правилах, требовавших в первую очередь проверять каждую гребаную комнату в каждом гребаном здании. Грир оплошала, как новичок, – а такие промашки новый мир не прощал.

Собака вышла из-за угла скачущей, неровной походкой: у нее отсутствовала задняя левая лапа. Это была немецкая овчарка-зомби. Отличительные качества породы изменились: массивная грудная клетка сохранила бочкообразную форму, хотя половина внутренних органов вывалилась наружу через широкие трещины в ребрах. Некогда пушистый хвост стал тоненьким, как нитка бус; остатки меха свисали с него, подобно мху. Уши, некогда похожие на заостренные радары, сгнили до самых кончиков. Собака держала голову низко – при жизни это сошло бы за признак агрессии, но теперь не свидетельствовало ни о чем, кроме разлагающейся шеи. Длинный язык немецкой овчарки, тридцатисантиметровый жгут сухой серой плоти, волочился по полу – именно он издавал шлепающий звук.

Грир выпрямилась. Огромные челюсти делали собак-зомби, в отличие от людей-зомби, ровно до тех пор опасными, покуда не сгнивали заставляющие их смыкаться мышцы