И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

Что и говорить, она отлично подготовилась.

И когда он улетел обратно в Голландию, она последовала за ним.

Она окружила его неусыпным вниманием. Принимала его подарки с таким восторгом, словно никогда в жизни не видела ничего прекраснее.

В тот самый день, когда на стадионе «Эйзель» во время футбольного матча насмерть затоптали тридцать восемь человек, всего в пяти километрах оттуда Келли приняла от него кольцо и услышала заветное согласие. Улыбка, которую она подарила ему сквозь импровизированную фату, была точь-в-точь такой же, какую он только что разглядел в радужной масляной пленке на воде.

Это было одиннадцать с половиной лет назад.

Позже реальность показала, что она не отличает искренние чувства от показного патриотизма, ценит свое происхождение и статус превыше всего на свете и без зазрения совести сравнивает Ричарда Клайдермана с Даниэлем Баренбоймом.

А о флажолетах Менухина она больше ни разу не вспомнила.

Вместе они прожили семь несчастных лет.

Меню в кафе «Димитри» было предельно скромным.

Заведение не баловало уютом, да и мест там было немного. Избежать любопытных взглядов прохожих с улицы не удавалось, но для Петера это было излюбленное убежище в Амстердаме. Здесь его часто посещали лучшие идеи, и именно тут он несколько раз в неделю просматривал финансовые новости и тенденции в экономическом разделе «Де Телеграф».

Томасу Клейну, напротив, куда больше нравилось в кафе «Позолоченный зевака»[8], что в пятидесяти метрах отсюда, на углу с Принсенграхт, поэтому великан не скрывал своего недовольства, протискиваясь сквозь узкую дверь.

— Черт дернул тебя назначить встречу в этой дыре, Петер. Чем тебе твой офис не угодил? — проворчал он, пытаясь пристроить свои габариты на узком краю скамьи.

— На, держи! — Петер протянул ему бумаги.

Томас Клейн взглянул на факсы и покачал головой: — В обеденный перерыв! Куда катятся мои права?

— Я могу урезать тебе зарплату на пятнадцать тысяч гульденов в месяц. И тогда сиди себе на третьем этаже хоть до пяти вечера каждый божий день и наслаждайся своими правами сколько душе угодно.

Клейн посерьезнел: — Это насчет Келли?

— Читай.

Петер смотрел на улицу. За долгие годы по Принсенстраат прошли сотни тысяч людей, направлявшихся к дому Анны Франк[9]. Вот и сейчас мимо потянулась очередная группа туристов, послушно семенивших за своим гидом, точно утята за уткой.

— И что? — Томас Клейн положил бумаги на соседний стул и критически осмотрел тарелки перед собой, словно порции показались ему крошечными.

— Что они могут мне сделать?

— Послушай, Петер! — Клейн жадно проглотил первую порцию пасты «Йода» с песто и лососем. — Черт их знает, на что способны эти американские стервятники от юриспруденции. Но пока ты не суешься в Калифорнию, они тебе ничего сделать не могут. Если, конечно, не всплывет твое собственное, заверенное нотариусом признание в том, что ты намеренно изводил Келли до могилы. А такой бумажки ведь не существует, верно?

— Нет, разумеется.

— Ну вот! Значит, мы просто опровергнем их претензии. Семейка просто решила срубить бабла по-легкому, в этом их трудно винить.

— Какую сумму они могут затребовать?

Клейн отложил ложку: — Огромную, мой друг. Просто астрономическую!

— Десять миллионов? — Петер назвал сумму, на которую намекал представитель «Лоусон и Миннивер».

Клейн ничего не ответил, лишь с утомленным видом перевел взгляд на факс с письмом.

Он начал читать вслух:

«Дорогая мама!

Листва уже опала. Харлем погрузился в спячку.

Бледные голландцы уже прячутся по своим нелепым каморкам, смазывая маслом обожаемые велосипеды и мечтая о том, как весной посадят в палисаднике еще один кустик.

Отныне и до самого марта здесь не будет происходить абсолютно ничего! Уверяю тебя, это место просто ужасно.

Петера не было дома больше двух недель, но это единственное светлое пятно в моей жизни на сегодняшний день.

Каждая минута, проведенная с ним, — чистая мука. Его упрямство и непреклонность сводят меня с ума.

От любого его слова я буквально увядаю.

Атмосфера в доме просто нездоровая. Мне нужно набраться сил, чтобы убраться отсюда...»

Клейн отправил в рот еще одну порцию: — Если честно, Петер, у них нет ни хрена. Каким числом датировано письмо? Что там написано? Двадцать пятое ноября 1991 года? Ровно за три месяца до ее смерти, так? — Он скривился, пригубив белое вино, и вместо этого прополоскал рот глотком «Аква делла Мадонна». — В этом письме ведь ничего нет! О чем там вообще говорится, если разобраться? Обычные излияния разочарованной жены, которая постепенно приходит к мысли, что скоро придется подавать на развод.

— Это всего лишь отрывок из одного письма, а переписка была долгой, Томас. Откуда нам знать, что еще она там понаписала?

— Да что она могла такого написать? Что вообще пишут матерям? — Клейн пытливо посмотрел на него, но Петер лишь покачал головой. Он действительно понятия не имел.

— Петер, ты теряешь контроль над ситуацией. Как ты сам любишь повторять: «Кто вообще сказал, что под верхушкой айсберга скрывается что-то еще, кроме готового пойти ко дну плота?» — Ложка выскользнула из его руки и со звоном упала в тарелку. Впрочем, та была вылизана до такого блеска, словно ее только что достали из сушилки. Он вытер губы в ожидании следующего блюда. — Ведь под верхушкой нет никакого айсберга, правда?

— Не знаю, — ответил он, хотя прекрасно понимал, что лукавит. Айсберг под водой скрывался внушительный. — Не представляю, что там может быть, — продолжил он. — Мы не ладили, ты же знаешь, все это знали. Но смерть Келли стала для меня полной неожиданностью, уж в этом сомневаться не приходится.

— Тогда давай подождем и посмотрим, какие еще сюрпризы припрятаны в их мешке с подарками. В любом случае, ни одна инстанция в нашей стране не станет давать ход этому делу на таком шатком основании.

Петер попытался представить себе бывших родственников. Тяжелые веки, сыплющиеся градом колкие реплики. Разговоры о деньгах, вечно одни и те же разговоры о деньгах. — Мы могли бы предложить им своего рода отступные при разделе наследства, — произнес он.

Томас Клейн не отрывал взгляда от десерта, который, судя по его виду, казался порцией еще более незаметной, чем предыдущее блюдо.

— Келли ничего не оставила семье, — продолжил Петер. — А ведь в конечном счете именно она распоряжалась наследством своего отца,