Путь домой - Гавриэль Савит

Шарф кусался. Шарф его душил.

Йегуда-Лейб не выносил принуждения.

Вставало солнце.

Мало какая мать в Тупике, глядя на Йегуду-Лейба, не испытывала желания оградить своего ребенка от его влияния. Дурная слава — не сказать чтобы безосновательная — окружала мальчика, словно рой мух. Имя Йегуды-Лейба редко упоминалось в синагоге или на рыночной площади без тяжелого вздоха: вечно он носится, куда-то лезет, дерется… А если говоривший, быстро взглянув через плечо, убеждался, что ни мальчика, ни его матери рядом нет, за вздохом зачастую следовала реплика: и неудивительно, вспомните его отца.

Все знали: Йегуда-Лейб творит что хочет, и притом с ощутимыми последствиями, но в местечке почти никто (а может, и вовсе никто) не мог оценить его возможностей.

Мало что могло укрыться от его зорких голубых глаз.

Вот и сегодня утром Йегуда-Лейб не собирался терять время даром, нежась в кровати, раз мать уже ушла. По тому, как горит свет в любом доме, он мог определить, кто уже наверняка проснулся, кто идет на утреннюю молитву в синагогу, а кто на рынок. Он не только знал, в чьих кухнях и кладовых сейчас никого нет, но и быстро соображал, как пробраться туда незаметно, а значит, избежать наказания за свои проделки.

Йегуда-Лейб предпочитал брать немного, чтобы не заметили: мать явно не одобрила бы этих походов за добычей, да и репутация его была всем известна, так что стоило избегать лишнего внимания.

Хорошее ли это дело? Нет. Но чем больше у них будет молока, муки и соли, тем спокойнее мама будет спать по ночам.

Кроме того, как всем известно, мальчик не может расти на половине картофелины в день. Даже обычный мальчик. А Йегуда-Лейб не был обычным мальчиком.

Тем утром Йегуда-Лейб ухитрился выбрать подходящее время для своего скромного промысла, и, когда он вылез из чужого окна на втором этаже и направил свои стопы к синагоге, карманы его изношенного черного пальтишка оттягивали добытые в нескольких домах объедки: шматок сыра, корка хлеба и надкусанное яблоко. Даже в рукавицах кое-что было — соль, чтобы пополнить истощившиеся дома запасы.

Пусть он воришка и безобразник, пусть от него одни неприятности, но никто другой в Тупике не видел вещи так ясно.

*

У Йегуды-Лейба вошло в привычку каждое утро незадолго до конца утренней службы устраиваться на ступеньках хедера — как раз напротив входа в синагогу.

Обычно прихожане задерживались на пороге, судача и сплетничая, и, если он надвигал козырек картуза поглубже на ясные зоркие глаза и вжимался в стену в углу у перил, они болтали свободно: у кого сегодня какое дело, кто собирается в поездку, кто слег в постель. Эти утренние разговоры были необходимы Йегуде-Лейбу, и он пристраивался на своем месте заранее, чтобы на него не обращали внимания.

Вот почему его так поразило, что сегодня он оказался в центре внимания.

Все началось как обычно, гул молитв в синагоге постепенно стихал и наконец сошел на нет. Двери распахнулись, и самые работящие из прихожан прошлепали за порог, чтобы приняться за утренние труды, оставив бездельников слушать долговязого Янкеля, бродячего торговца и сплетника, вчера поздно вечером воротившегося из Жабинска.

Жабинск — ближайший к Тупику почти что настоящий город — располагался на краю обширного леса, посреди которого и стоял Тупик. От Тупика до Жабинска можно было добраться меньше чем за день, и то если по дороге не случится неожиданностей. Но, как известно, без неожиданностей никогда не обходится. То ось у телеги сломается, то осел захромает, то с дороги собьешься.

Бабушки в Тупике могли часами рассказывать о злобных лесных духах: они прячутся в густых ветвях и прыгают путнику на голову, едва он остановится глотнуть воды; они сбивают людей с пути обманными кострами и запахом жарящегося мяса; а если уж ты настолько глуп, чтобы вздремнуть в лесу, они залезут тебе в ухо и будут высасывать из головы твои мысли, твои воспоминания, саму твою сущность, пока не останется одна пустая оболочка.

В лесу никто не может чувствовать себя в безопасности.

Люди вроде Янкеля, зарабатывающие на жизнь перевозкой товаров из Тупика в Жабинск и обратно, знали толк в колдовстве и защите от него. Однажды Йегуда-Лейб видел, как Янкель демонстрировал весь свой арсенал: кусок железа на дне тяжелого мешка, выцветшую красную шерстяную нитку вокруг запястья, амулеты — маленькие, туго свернутые квадратики пергамента со словами-оберегами, которые он рассовывал по всем карманам.

Сегодня, выйдя из синагоги, Янкель показывал свой новый талисман — черствый ломоть хлеба с отъеденным уголком. Кто-то спросил, с какой стати кусок хлеба может отпугивать нечистую силу, и Янкель суеверно сплюнул через плечо.

— Это не простой кусок хлеба, — заявил он, назидательно подняв палец. — Это хлеб, который надкусил праведный Ребе из Жабинска.

Раздался хор одобрительных возгласов. Мрачных историй о духах было не счесть, но историй о Жабинском Ребе, о его мудрости и творимых им чудесах рассказывалось не меньше. Говорили, что Ребе видит человека насквозь и способен избавить сердце от скорби, как от гнилого яблока.

— А как идут приготовления к свадьбе, Янкель? — спросил кто-то из кучки сплетников.

— Весь город на ушах стоит. Словно новый праздничный день объявили!

Жабинский Ребе выдавал замуж свою младшую, пятую внучку. Свадьба должна была состояться через два дня, как раз перед Ханукой. Намечалось грандиозное празднование, уже несколько недель ходили слухи: прибыло столько-то повозок с отборной едой, а музыкантов вдвое больше, платье невесте шили специально для нее в Киеве, а известного бадхена семья жениха привезла из самой Вильны.

Но самое главное — приглашены все. Все без исключения.

Незачем говорить, насколько это было заманчиво — и для тех, кого привлекал праведный Ребе, и для тех, кого больше интересовала веселая пирушка.

Неожиданно Янкель прервал перечисление прибывающих гостей.

— Никогда не догадаетесь, кого я встретил в шинке! Авимелеха! Авимелеха, представляете! Никогда бы не подумал…

Что именно не подумал бы Янкель, осталось неизвестным, потому что в этот момент заговорил раввин.

— Янкель, — мягко сказал он, и болтовню отрезало как ножом.

Все головы повернулись к стоящему в дверях раввину.

— Что такое? — спросил Янкель.

Раввин покачал головой, словно веля ему замолчать, и показал туда, где сидел Йегуда-Лейб.

И все посмотрели в ту сторону.

У Йегуды-Лейба запылали щеки. Все смотрели на него.

Почему все на него смотрят?

— Что? — спросил Йегуда-Лейб. И, не дождавшись ответа, повторил: — Что?

И тут, к счастью, заговорил суровый и набожный мясник Моше-Давид Фрумкин:

— Янкель, ты раздобыл мне новую шапку?