Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

Он не разгневался из-за пустой насмешки. Он взорвался, потому что Гаррет коснулся самого незащищённого места в их странных, только формирующихся отношениях. Он осквернил ту хрупкую близость, что зародилась между ними в тишине архива и в темноте спальни, превратив её в нечто грязное и приземлённое. И Лео, со своей дикой, необузданной яростью, мог ответить на это только одним способом — грубой силой, стирающей оскорбление вместе с зубами обидчика.

Вайолет смотрела на него, и её страх окончательно сменился чем-то иным. Горечью. Пониманием. И странной, щемящей болью за него.

— Он ничего не понимает, — тихо сказала она.

— Никто не понимает! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала та самая одинокая боль, что она чувствовала в нём с самого начала. — Никто не понимает, что это такое! Они видят только слабость! Они не видят... — он снова запнулся, сжимая и разжимая кулаки.

— Они не видят силы, — закончила за него Вайолет. — Ни твоей, чтобы сдерживаться ради кого-то. Ни моей, чтобы выдерживать это.

Он замер, уставившись на неё. Гнев в его глазах пошёл на убыль, сменившись глубочайшим, изможденным изумлением. Впервые кто-то сказал это вслух. Впервые кто-то увидел в этом не его уязвимость, а проявление силы.

Он не сказал больше ни слова. Он просто стоял, глядя на неё, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь треском поленьев в камине, между ними повисло новое, безмолвное соглашение. Они были против всех. И в этом осознании была горькая, но безусловная правда.

Он стоял, упершись в камин, его спина была напряжённым луком, а дыхание всё ещё срывалось. Вайолет смотрела на его спину, на следы своих пальцев на запястье, и чувствовала, как её собственная броня трескается. Он был прав. Они были против всех. И в этой изоляции оставались только они двое — с их болью, их яростью и той странной, хрупкой связью, что пустила корни вопреки всему.

Она сделала шаг. Затем другой. Она не сказала ни слова, просто подошла к нему сзади и, подняв дрожащие руки, осторожно обвила его руками, прижалась щекой к его спине, между лопатками. Он вздрогнул всем телом, как от удара, его мышцы на мгновение окаменели. Он ждал упрёков, крика, слёз. Но не этого.

— Прости, — прошептала она ему в спину, и её голос был тихим и разбитым. — Прости, что он... что из-за меня...

Её слова растаяли в воздухе. Он медленно, очень медленно развернулся в её объятиях. Его лицо было искажено не гневом, а какой-то невыносимой усталостью и болью. Его золотистые глаза, теперь ясные, смотрели на неё с таким смятением, что у неё перехватило дыхание.

— Не смей, — его голос был хриплым шёпотом. — Не смей извиняться. Никогда.

И тогда его руки — те самые руки, что лишь час назад сокрушали кости — поднялись к ней. Но теперь их движение было иным. Это не была грубая хватка, не требующее обладание. Это было почти благоговейное прикосновение.

— Я... я сделал это, — в его голосе прозвучало отвращение к самому себе.

— Ты защищал нас, — возразила она, прижимаясь ладонью к его щеке. — Неистово. Глупо. Но защищал.

Его большая, шершавая ладонь с тонкими шрамами на костяшках с невероятной, почти пугающей осторожностью обхватила её запястье. Его большой палец начал двигаться — медленно, гипнотически, описывая бесконечно нежные круги по её воспалённой коже, словно пытаясь стереть саму память о своей силе. Это был жест не страсти, а сокрушённого раскаяния и заботы. Затем его пальцы двинулись выше, скользнули по её предплечью, ощущая под собой тонкость кости, и остановились на сгибе её локтя, где пульс отдавался частой, трепетной дрожью. Его прикосновение было тёплым, твёрдым и невыносимо бережным, словно он боялся, что она рассыплется в пыль от одного неверного движения.

Под его прикосновением её тело не замерло и не напряглось. Оно... растаяло. Мурашки побежали по коже, но не от страха, а от пробудившейся, щемящей нежности. Её собственная рука, лежавшая на его щеке, не осталась пассивной. Её пальцы пришли в движение, повторяя его жест — она так же мягко, с той же осторожностью, проводила подушечками пальцев по его скуле, ощущая напряжённую челюсть, следя, как под её ладонью дрожат его веки. Она чувствовала, как её собственное дыхание выравнивается в такт с его, как её сердце замедляет свой бешеный бег, убаюканное этим немым диалогом прикосновений.

Тишина в комнате была густой и звенящей, нарушаемая лишь треском дров в камине и их сбившимся дыханием. Когда его губы коснулись её губ в том первом, исследующем поцелуе, мир сузился до точки их соприкосновения.

Он не торопился. Его руки, эти могучие инструменты ярости и силы, теперь двигались с бесконечным, почти болезненным терпением. Он не срывал с неё платье — он развязывал его. Его пальцы, шершавые от тренировок, скользили по шёлковым шнуркам, развязывая узел за узлом, обнажая кожу дюйм за дюймом. Каждый новый участок, открывавшийся его взгляду, он встречал не жадным вздохом, а прикосновением — губами, щекой, ресницами. Он приник губами к тонкой коже на её запястье, точно над тем местом, где остались следы от его пальцев, и этот поцелуй был безмолвной клятвой, исцеляющим бальзамом.

Она, в свою очередь, отвечала ему с той же доверчивой нежностью. Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала его камзол, но движенья её были твёрдыми. Она ладонями ощупывала мощный рельеф его груди, чувствуя, как под кожей бешено бьётся его сердце. Она наклонилась и губами коснулась старого шрама у его ключицы — белого, неровного следа былой битвы. Он вздрогнул, и из его груди вырвался сдавленный стон, когда её язык мягко обрисовал контур старой раны. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй принятия. Принятия всей его боли, всей его истории.

Когда они наконец оказались обнажёнными, он не набросился на неё. Он отклонился назад, давая себе и ей момент, чтобы просто смотреть. Свет от камина отбрасывал золотистые блики на её бледную кожу, делая её похожей на мраморную статую, ожившую по его молитве. Его взгляд был тяжёлым, горячим, полным такого немого благоговения, что у неё перехватило дыхание.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Как лунный свет.

Он снова приблизился, и на этот раз его прикосновения стали более целеустремлёнными, но не менее