Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

Ужас сковал её. Но сильнее ужаса было пронзительное, физическое чувство его боли. Она чувствовала её в себе — этот всепоглощающий вихрь ярости и отчаяния, который угрожал разорвать его изнутри. Её дар кричал, требуя вмешаться.

Она не думала. Она вскочила с места, с грохотом опрокинув скамью, не обращая внимания на удивлённые взгляды однокурсников и возмущённый оклик магистра, и выбежала из аудитории. Она летела по коридорам, сердце колотилось где-то в горле, подпитываясь эхом его ярости.

Выскочив на плац, она застала кульминацию кошмара. Лео всё так же стоял над телом Гаррета, и его поза была позой хищника, готового нанести смертельный удар. Толпа вокруг — студенты, сбежавшиеся с соседних занятий, пара инструкторов — замерла в немом ужасе. Никто не смел подойти ближе. Они видели багровый свет, лившийся от Лео, чувствовали исходящую от него волну почти физического давления, и этого было достаточно, чтобы сковать их страхом. Они были зрителями в театре ужаса, завороженные разрушительной силой, которую не могли контролировать.

— Лео.

Её голос прозвучал тихо, но в звенящей тишине он прозвучал как выстрел. Он медленно, с трудом, словно через невероятное сопротивление, повернул голову. Его глаза были залиты багровым светом, в них не было ничего человеческого, только боль и гнев. В толпе прошел испуганный шепоток. Все смотрели на неё, на эту хрупкую девушку в тёмном платье, которая осмелилась подойти к чудовищу.

— Всё кончено, — сказала она, делая шаг вперёд, не обращая внимания на сотню пар глаз, впившихся в неё. Песок хрустел у неё под ногами. — Он побеждён. Всё кончено.

Он не двигался, борясь с внутренним демоном, который требовал продолжения. И тогда она подошла вплотную, преодолевая праймальный страх перед тем, что он мог в следующую секунду развернуться и ударить её. Она подняла руку и положила ладонь ему на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. Его тело пылало жаром, как раскалённая печь.

— Дыши, — прошептала она, и её голос дрожал, но был полон твёрдой решимости. — Со мной. Вдох… выдох…

Он закрыл глаза, и его могучие плечи поникли. Напряжение стало медленно, с невероятным усилием, спадать. Он не обнял её, не прикоснулся к ней в ответ. Но он позволил ей остаться. Позволил ей быть своим якорем посреди этого хаоса, который он сам же и создал.

Только когда последние багровые прожилки на его коже померкли, а дыхание стало хоть немного ровнее, он открыл глаза. Теперь в них была лишь усталость и горькое отвращение — к ситуации, к себе. Он резким жестом головы велел подошедшим наконец-то слугам помочь ошеломлённому Гаррету, который начал приходить в себя и тихо стонать.

Не говоря ни слова, Лео развернулся и, всё ещё держа её руку в своей, потащил Вайолет прочь с плаца, оставляя за собой шепчущуюся, потрясённую толпу.

Их путь от учебного плаца до покоев Грифонов был тяжёлым, неловким маршем, растянувшимся в звенящей тишине. Лео шёл быстро, почти невменяемо, его широкая спина была отвернута от неё, а рука, сжимавшая её запястье, напоминала стальные наручники. Он не смотрел по сторонам, не замечая расступающихся перед ними студентов, чьи лица застыли в смеси страха и любопытства. Он вёл её, как трофей или как доказательство своей вины — смотрите, вот причина моего гнева, вот моя слабость и моя сила в одном лице.

Вайолет едва поспевала, её ноги заплетались, а сердце бешено колотилось, всё ещё отзываясь на эхо его ярости. Она чувствовала на себе десятки взглядов — колючих, оценивающих. Шёпот, которого она не могла разобрать, но чей ядовитый тон был ей понятен, полз следом, как змеиный след. Она пыталась выпрямить спину, сделать лицо невозмутимым, но это плохо удавалось. Каждый шаг по брусчатке двора, каждый поворот в сумрачном коридоре главного здания казался испытанием. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом песка, пота и озона от вспышки магии.

Он не отпускал её руку, даже когда они миновали главный вход и свернули в роскошные, устланные коврами галереи крыла Грифонов. Здесь, в их «логове», было тихо и пустынно, но напряжение лишь возросло. Их шаги поглощались густым ворсом, а отполированные доспехи предков в нишах смотрели на них молчаливыми, осуждающими свидетелями. Лео шёл, словно ведомый невидимым поводком, тянувшим его к единственному месту, где он мог укрыться, — к их личным покоям.

Он толкнул дверь в их гостиную с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену. Только тогда он отпустил её запястье. На бледной коже остались красные, отчётливые следы от его пальцев. Он не посмотрел на них. Он прошёл через комнату и, упёршись руками о каминную полку, склонил голову, его могучие плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. Он дышал тяжело и прерывисто, словно только что пробежал многомильную гонку, а не прошёл несколько сотен ярдов.

Вайолет осталась стоять у порога, не решаясь сделать шаг вглубь. Комната, ставшая за последнее время почти что домом, вдруг снова показалась ей чужой и опасной. Тишина здесь была иной, нежели на плацу, — не звенящей, а густой, давящей, наполненной невысказанными словами и грузом его ярости. Они были заперты здесь вместе — он со своим демоном, а она со своим даром, который оказался одновременно и благословением, и проклятием. И этот путь, от публичного позора до уединённой клетки, был самым долгим и трудным, что ей довелось пройти.

— Он говорил о тебе, — хрипло проговорил Лео, не оборачиваясь. Его голос был низким и полным невысказанной ярости. — Этот жалкий червь. Говорил, что я... что я привязан к тебе, как собака на поводке. Что мой «ошейник» пахнет цветами.

Вайолет замерла, сердце её сжалось.

— Он сказал... — Лео с силой сжал каминную полку, его костяшки побелели, — что, может, мне стоит поставить тебя на цепь у своей кровати. Чтобы ты всегда была под рукой. Что так будет «удобнее» для меня.

Теперь она понимала. Это была не просто насмешка над его силой. Это было гнусное, унизительное оскорбление, направленное одновременно на него и на неё. Оно било в самое больное — в его страх быть зависимым, в его ярость от того, что он в ней нуждается, и в её положение, низводящее её до уровня вещи.

— Он думал, что может так говорить, — прошипел Лео, оборачиваясь. В его глазах снова вспыхнули опасные искры. — Он думал, что я позволю кому-то так... так осквернять то, что... — он запнулся, не