Путь домой - Гавриэль Савит

Свечка догорела.

— Притворяешься спокойным? — спросил Ангел Смерти.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Это всего лишь воск.

— Я так и предполагал. Но зачем огарку пропадать? Пойдем.

И Ангел Смерти провел Йегуду-Лейба сквозь море огня к очагу, где полыхало пламя под огромным котлом с растопленным воском.

Он ловко выковырял острием фитиль из затвердевшего комочка воска на ладони Йегуды-Лейба, затем отложил кинжал, снова вытащил бутылочку, вынул пробку и выманил угасающий огонек наружу, прямо на остаток фитиля, зажатый между пальцами.

— Вот и все.

И Ангел Смерти, наклонившись, выпустил из рук тлеющий фитиль, и тот медленно опустился вниз, в неугасимый огонь.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказал Ангел.

Йегуда-Лейб тяжко вздохнул.

— Теперь ты, — сказал Ангел.

— Что я?

— В каждой живой душе есть две половины, — пояснил Ангел. — Одна половина блуждает по свету, и это моя работа — ее вернуть. Но вторую половину, которая остается здесь, с нами, — Ангел кивнул на кусочек воска в руке мальчика, а затем на древний котел, — тоже нужно вернуть.

Йегуда-Лейб смотрел через прозрачный воск на щербатое дно котла.

— Теперь ты, — повторил Ангел.

— И что будет? — спросил Йегуда-Лейб.

— Я не единственный Вестник, приходящий в это место, — ответил Ангел. — Другие тоже по многу раз в день проходят через эту дверь, они приносят новые, только что скрученные фитили, чтобы обмакнуть их в воск, и стоит новым свечкам остыть и высохнуть, как их зажигают от огня в очаге и выпускают в окно.

Йегуда-Лейб поглядел на окно рядом с очагом. Живым глазом он видел ярко-голубое небо, залитое солнцем. Глазом Смерти он видел бескрайнее ночное небо, усеянное не звездами, а мерцающими свечами.

— Ну вот, — сказал Ангел. — Теперь ты.

И вытянув руку, Йегуда-Лейб бросил комочек воска в котел.

— Покуда мы снова не встретимся, — пробормотал он дрогнувшим голосом.

И на этом все могло бы закончиться.

Но когда воск начал таять, пламя в очаге вспыхнуло и бросило яркий отсвет под широкополую черную шляпу Ангела Смерти.

И Йегуда-Лейб в первый раз увидел его лицо.

*

— Пойдем, — сказала Смерть Блюме. — Я тебе покажу.

Лавируя между мисками с супом, она быстро подошла к котлу над очагом.

— Подай мне, пожалуйста, миску с бабушкиным супом.

Блюма осторожно поднесла Смерти, стоявшей у очага, миску с остывшим супом.

— Вот.

Смерть благоговейно приняла миску и вылила остатки супа в котел. Затем острым краем ложки, которая непонятно откуда взялась у нее в руках, выскребла из миски все до капли, а напоследок опустила ложку в котел и хорошенько помешала.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказала Смерть и добавила пустую миску к стопке у очага.

— Прощай, бобеле, — сказала Блюма. — Твоя мама просила передать, что она по тебе тоскует.

Смерть положила ложку на стол, огонь в очаге вспыхнул. И в отсвете пламени Блюма вновь увидела то, что когда-то заставило ее пуститься в бегство.

Лицо Смерти.

Это, конечно же, было ее собственное лицо — морщинистое и дряблое, с седыми, тонкими как паутинка волосами, но темно-серые глаза и острые скулы не узнать невозможно.

Лицо Блюмы.

— Почему? — спросила Блюма. — Почему ты такая?

Смерть нахмурилась.

— Я бы могла задать тебе тот же вопрос. Вам всем страшно видеть мое лицо, а мне горько видеть ваши.

Блюма глядела на бурлящий котел с супом и думала: получается, Вестница приходит в свой черед к каждому из нас. Получается, всех нас объединяет по крайней мере одно — ее приход.

Выходит, так милосерднее. Выходит, ужасное лицо Вестницы смерти напоминает всем нам, что мы не одиноки.

— Спасибо, — тихо сказала Блюма.

Чтобы это понять, нужно знать, что лицо Смерти постоянно меняется и преображается.

Чтобы это понять, нужно взглянуть за пределы собственного смертного облика.

А на это способен не каждый.

*

В отсвете пламени Йегуда-Лейб увидел: у Смерти его собственное лицо.

С ужасом и негодованием он понял: сказав «Твое время не пришло», Ангел должен был добавить «пока».

Йегуда-Лейб понял: это его Смерть, и пока она жива, над ним будет висеть угроза.

Сердце зашлось от боли. Он снова схватил кинжал и размахнулся, чтобы воткнуть его Ангелу в горло.

Пальцы Ангела перехватили рукоять, в последний момент отвели удар.

— Что ты делаешь?

— Хочу от тебя избавиться, — сказал Йегуда-Лейб. — Раз и навсегда.

— Почему? — спросил Ангел.

— Потому что у тебя мое лицо, — ответил Йегуда-Лейб. — Потому что ты моя Смерть. Потому что или ты, или я.

— Ты слишком горячишься, — покачал головой Ангел.

— Да, — грустно сказал Йегуда-Лейб, — как всегда.

— Как ты думаешь, что станется с тобой, если ты избавишься от Смерти? — спросил Ангел. — Что станется с овцой, отбившейся от стада? Что станется со свечой, оставленной на ветру?

Йегуда-Лейб кивнул.

— И все же я рискну.

*

— Спасибо, — тихо сказала Блюма.

Обернулась — и поразилась: глаза Вестницы были расширены от ужаса.

Побелевшими от напряжения пальцами она сжимала ложку, которая словно зависла в воздухе, и острый край тянулся к ее горлу.

— Эй, — окликнула Блюма. — Эй!

Но Смерть не отвечала. Она глядела невидящим взором, словно была занята куда более срочным делом.

Что происходит?

При свете пламени в очаге Блюма заметила отражение на зеркальной поверхности ложки. Сначала она решила, что это капли ее крови из порезов на щеках, но нет, в ложке отражался красный шерстяной шарф. А над ним — его лицо.

Тогда она окликнула его по имени:

— Йегуда-Лейб!

*

— Йегуда-Лейб!

Он растерянно заморгал. Это говорил не Ангел.

— Йегуда-Лейб! — снова повторил тот же голос. — Что ты делаешь!

— Пытаюсь спастись.

— Да нет же, — возразил голос. — Уж поверь мне.

— Кому тебе? — недоуменно спросил Йегуда-Лейб.

— Посмотри внимательнее, — сказал голос и добавил мягче: — Даже тут ты не один.

Не один? Конечно же, один.

— Посмотри внимательнее, — повторил голос.

И он всмотрелся. И увидел.

По привычке он предпочитал смотреть живым глазом — так видеть было удобнее и приятнее. Но доверившись тьме мертвого глаза, смог в мерцающем пламени очага разглядеть за спиной Смерти кого-то еще.

— Блюма…

— Уж поверь мне, — сказала Блюма. — От самого себя не убежишь. Сколько ни старайся. И от своей Смерти тоже.

— Но почему у него мое лицо?!

— Потому что у нее и мое лицо, — отозвалась Блюма. — Посмотри внимательнее.

И вглядевшись глазом тьмы, Йегуда-Лейб увидел настоящее лицо Смерти.

Лицо принадлежало всем и никому. В нем были все лица, все глаза, все губы, все зубы, все морщины, все носы, все волосы всех мужчин и всех женщин, всех детей и всех стариков, которые жили