Шишимора - Маша Ловыгина

как вор умудрился это сделать? Дед много лет не снимал его с пальца, говорил, что оно в него корнями вросло. У него ведь костяшки были крупные, а с возрастом и выпивкой стало еще хуже, потому что кисти отекали. Там кольцо только вместе с пальцем можно было... ну... в смысле... — Ирина прикусила губу.

— Я понял, — Родион бросил внимательный взгляд на Аглаю. — Интересная история с этими кольцами получается...

— Какая история? — оживился Павел.

— У моего мужа тоже перстень пропал, — ответила она. — Золотая печатка.

— Ах, вон оно что... Ну, ребят, даже не знаю, что сказать. В Спасском на воровство никто никогда не жаловался. Двери не запирают, если в магазин идут. И за хозяйством друг у друга присматривают. Может, я и ошибаюсь, но не хотелось бы теперь смотреть на всех с подозрением, — подытожил свою речь Павел.

— Ваш муж мог снять перстень и оставить его в машине. Машину, кстати, нашли неподалеку, за холмом. Надо будет дойти и посмотреть. И вообще, как-то решить вопрос. Не дело, что она стоит там бесхозная.

Аглая покосилась на играющего сына. Родион был прав. Ей придется и осмотреть машину, и позвонить свекрови, и принять какие-то решения, о которых сейчас даже думать не хотелось.

— Так что вы обнаружили, Павел? — обратилась она к Новикову, желая сменить тему.

— А я все сюда принесу, хорошо? — предложил тот. — Родион Михалыч, ты как, посидишь еще с нами, или тебе уже пора? Уж больно погода хорошая после ливня. Летняя гроза ведь как очищение, если рассуждать поэтически. Природа оживает и... Э... — Он хлопнул себя по лбу: — Простите, Аглая... Плету сам не знаю, что! Это у нас семейное.

— Да что вы такое говорите, Павел! — возразила она. — Так и есть...

— Я еще побуду у вас, если вы не против, — смутился Родион.

— Вот и отлично! Нам с вами как-то спокойнее, Родион Михалыч. Сейчас принесу. Вы, Аглая, творческий человек, художник, вам будет интересно. Наша бабуля, конечно, не профессионал, но все же, на мой взгляд, она была необычайно одаренным человеком.

Павел ушел в дом, но скоро вернулся, держа в руках большую старинную шляпную коробку с поблекшим цветочным рисунком.

— Вот оно — самое настоящее богатство! — сказал он, осторожно ставя ее на стол. — Дневники, воспоминания, газетные вырезки. Кладезь информации для книги, которую я теперь просто обязан написать. Подумать только, сколько всего интересного было в ее жизни!

— Пока она замуж не вышла, — фыркнула Ирина. — Дед ей всю жизнь испортил!

— Если бы она за него не вышла, то не было бы наших родителей, а потом и нас, —укоризненно погрозил пальцем ее брат. — Знаете, я все чаще думаю о том, что все эти танцы с бубнами имеют смысл только ради детей. И потом, дед ведь не всегда был таким. За что-то же она его полюбила. И несмотря ни на что, его не оставила.

— В послевоенное время к браку относились серьезнее, чем сейчас, — согласился с ним Родион.

— А вы к браку относитесь серьезно? Вы ведь тоже были женаты? — встряла Ирина. — И тоже, наверное, по любви? Чего ж тогда не вышло?

— Заставить любить невозможно, — развел руками Родион. — Главное, понимать, что жизнь не заканчивается, когда заканчиваются отношения. Иногда лучше просто отпустить.

Аглая задумалась. Если бы Борис не упирался в своем решении забрать Тимофея, то все могло бы сложиться иначе. Он бы остался жив. А она могла бы даже простить ему его поведение, разрешила бы видеться с сыном, если бы он стал другим. Но другим Борис становиться не желал...

— Вот эти рисунки я имел в виду, — положил перед ней два пожелтевших от времени листка Павел. — Мне кажется, их рисовал один и тот же человек.

Аглая придвинула их к себе и вновь ощутила странный холодок под ребрами. Как и тогда, когда смотрела на тот, первый рисунок.

Совершенно детская манера: палки, кружочки, кривоватые домики и елки с неуверенными косыми линиями поверх коротких черных отрезков. И снова ярко-красные всполохи, которые первыми бросались в глаза. Единственное, что отличало один из рисунков, это черный крест посередине.

— Понятно, что ничего непонятно, — резюмировала Ирина, разглядывая художества. — Карта, что ли?

— Похоже... — согласилась Аглая. — А вы уверены, что это не вы сами рисовали в детстве? Ириш?

— Не, ты что! Это точно не мое.

— И не мое, — забрал листки Павел. Придерживая очки, он еще раз посмотрел на рисунок. — Ладно, это мы убираем. Помните, Аглая, мы с вами говорили о девушке, которую бабуля встретила в тайге? Оказывается, она описала эту встречу в дневнике. Собственно, каких-то особых подробностей, о которых она умолчала, там нет. Я правда бегло просмотрел. — Он достал блокнот с картонной обложкой, на которой был изображен Медный всадник. — Но есть масса иллюстраций! Это один из ее блокнотов, третий, видите? Они пронумерованы. В первом она написала о своем военном детстве, об отце, который погиб незадолго до победы, и о матери. Второй об учебе в медицинском. А вот тут как раз о геологических походах, в которых она участвовала.

Аглая вытерла руки полотенцем, прежде чем взять в руки семейную реликвию. Эти разговоры отвлекали от тяжелых раздумий, вносили в ее нынешнее состояние если не спокойствие, то уж точно ощущение дружеского участия и поддержки. Ирина сидела рядом, приобняв ее за талию, от нее приятно пахло нежными духами. А от близости Родиона Аглаю кидало то в жар, то в холод, а сердце сладко замирало от того, что он не сводит с нее глаз.

Перелистывая страницы, Аглая вскоре углубилась в чтение. За ровным округлым почерком разворачивалась невероятная история молодой женщины-врача, которая рассказывала о тайге, о геологах, о растениях и зверях, которых они встречали на своем пути. Она не слышала, как Павел принес и раскочегарил самовар, о чем они говорили с Родионом и Ириной, все ее внимание было отдано небольшим зарисовкам, написанным простым и понятным языком, а главное, карандашным эскизам в конце страниц. Анна Николаевна Новикова обладала несомненным талантом говорить о вещах просто, а вот в изобразительном искусстве могла бы достичь реальных высот.

Когда очередная страница была перевернута, и ей на колени упал засушенный василек, Аглая