Порождённые бездной - Тая Север

Боже, только не бег. Какой смысл в этом издевательстве? Я должна стать сильнее от того, что меня ломают? Какой в этом смысл?

— Сто пять и сто девять, — ровный голос, лишённый эмоций, — легкий бег. Не останавливаться. Сто шесть — за мной.

Я удивлённо взглянула на него, пытаясь найти в его каменном лице хоть какой-то намёк. Сердце упало куда-то в пятки, отдаваясь глухим стуком в висках. Куда? Зачем? Это из-за того вздоха? Или я просто ходячая заноза в его заднице, от которой он решил тихо избавиться?

Страх, холодный и липкий, сковал ноги. Он не удостоил меня объяснением, просто резко развернулся и зашагал прочь от плаца, в сторону тёмных, унылых силуэтов подсобных построек. Я, поколебавшись мгновение, сжала кулаки и заковыляла следом, чувствуя, как в спину мне буквально впиваются парни. Обернувшись, я увидела, как эти двое перешёптываются, и на их лицах расползаются гадкие, понимающие ухмылки. Животные. Что они себе представили?

И тут эта же гнилая мысль, как червь, проникла и в мою голову. Я — единственная девушка в его отделении. А он ведёт меня в глухую, нелюдимую часть академии. Остановившись как вкопанная, я почувствовала, как волосы на руках встают дыбом. Что-то тёмное и мерзкое, от чего свело желудок, зашевелилось внутри.

Командир, пройдя несколько шагов вперёд, резко обернулся. Его брови поползли вверх от удивления или раздражения.

— Сто шесть, — недовольство так и сквозило от него. — ты отказываешься выполнять приказ своего командира?

Я уставилась на свои ботинки. Кожа на них была протерта до дыр, швы разошлись, и из-под подошвы торчала грязь. После сегодняшнего бега они выглядели ещё хуже. Я старалась абстрагироваться от него, намеренно игнорируя его вопросы.

Этот самодовольный придурок медленно, почти бесшумно двинулся в мою сторону. До меня донёсся запах дорого табака.

— Куда вы ведёте меня? — выдохнула я, собрав всю свою волю в кулак. Я подняла голову как можно выше, чтобы встретиться с ним взглядом.

Серо-зелёные глаза командира, цвета зелёной яшмы, вспыхнули холодным, нехорошим огоньком.

— Тебе кто-то разрешал задавать вопросы? — если бы словом можно было ударить, я бы уже давно была в отключке.

Прежде чем я успела что-то ответить, его рука в чёрной кожаной перчатке молнией впилась в ворот моей куртки. Он не просто схватил — он рванул меня за собой так резко, что я едва устояла на ногах. Мои стоптанные подошвы заскребли по гравию, пока он, не глядя, тащил меня к тёмному проёму в стене подсобки. Он был полон такой несокрушимой силы, что на мгновение меня охватил ужас.

Я на своей шкуре ощутила всю его мощь. Он почти нёс меня. Тягаться с ним не просто бесполезно — это самоубийственно.

В какой-то момент мои ноги перестали задевать землю. Я болталась в его хватке, как тряпичная кукла, а воротник куртки превратился в удавку, больно впивающуюся в шею. В ушах зазвенело.

Командир одной рукой, без всякого усилия, толкнул тяжелую дверь, и мы оказались в небольшом помещении. Воздух ударил в нос — резкий, с едкой химической нотой спирта и йода, перебивающей запах старой пыли. Глаза не сразу привыкли к свету жёлтой лампы под треснутым абажуром.

Внезапно его хватка ослабла. Он не бросил, а именно отпустил, и я неловко, с глухим стуком, свалилась на стул у стены. Прежде чем я успела вскочить, он уже стоял передо мной, блокируя путь к выходу.

— Сиди. — Его приказ прозвучал тихо, но не оставлял пространства для спора.

Он повернулся к заставленным стеллажам. Это была не кладовая, а нечто вроде лазаретного пункта, но видавшего лучшие дни. На полках рядами стояли склянки с мутными жидкостями, валялись рулоны не самого белого бинта. Командир достал одну из бутылок, смочил вату. Жидкость пахла резко и неприятно.

— Держи. — Он протянул мне мокрую вату. — Прижми к лицу. Пока не пройдёт жжение.

«Так вот зачем он привёл меня сюда — обработать рану? Какая же я идиотка», — пронеслось у меня в голове.

Он молча наблюдал, как я, дрожащими руками, пытаюсь приложить вату к рассечённой щеке. Жжение оказалось настолько острым, что я невольно вздрогнула и едва не выронила её.

— Терпи, — произнёс он без тени сочувствия. — Грязь здесь убивает быстрее любого чудовища. Я не могу позволить тебе сдохнуть от заражения до начала настоящих тренировок.

Я невольно поморщилась и отдёрнула руку от лица. Это не просто легкая щекотка. Едкая жидкость пожирала края раны, словно крошечные стальные муравьи, впивающиеся в живое мясо. Боль оказалась слишком острой.

Он раздражённо выдохнул — короткий, резкий звук, полный презрения к моей слабости.

— Дай сюда.

Его пальцы в грубой перчатке холодно коснулись моей руки, он выхватил пропитанную вату и с силой, не оставляющей места для сопротивления, прижал её к моей щеке. Боль вспыхнула с новой силой, заставив меня стиснуть зубы.

— Зачем вы это делаете? — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы. Вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее непонимание. Зачем лечить, если рано или поздно меня всё равно ждёт смерть? Какая разница, что станет причиной — гниющая рана, клыки монстра или нож в спине от кого-то из своих? Мы все здесь — ходячие трупы.

Он резко отдернул руку, и его губы искривила короткая, беззвучная усмешка.

— Мне проще обеззаразить твою рану, чем объяснять в отчёте, почему новобранец сдох от заражения в первую же неделю.— Он швырнул окровавленную вату в переполненную ржавую корзину, где она легла на горку таких же грязных бинтов. — Обычно девчонок, которых заносит в наши гостеприимные стены, определяют в медики. Учат перевязывать раны, а не получать их. Совсем уж бестолковых — на кухню, чтобы хоть какую-то пользу приносили.

— К чему вы клоните?— не понимая к чему он клонит, спросила я.

Никто не удосужился предупредить меня, что я могу выбрать кухню или медицину. Меня просто швырнули в общий котёл, как будто я обязана была знать все правила этой игры.

— Что ты такого натворила, номер сто шесть? Почему тебя, в отличие от других, определили именно на военную подготовку?

7. Избранный

— То есть... ни одна другая девушка не проходит военную подготовку? — мой голос предательски дрогнул, а сердце забилось чаще. Утренние наблюдения, которые я списывала