Шишимора - Маша Ловыгина

— Да? Круто! Тетя Оля, а ты, получается, какая шишимора? Сельская?

— Чего?! Это что еще за глупости?

— Деда Ваня сказал... Тебя же тоже все боятся!

— Ах, он такой-рассякой! Ну я ему...

— А рассякой это какой?

Давясь от смеха, Аглая нырнула за занавеску и с несвойственной ей писклявостью протараторила:

— Ольга Лаврентьевна, доброго вам денечка! А я за Тимошей. Спасибо вам огромное за помощь! Вы только скажите, если он вам мешает, я тогда его с собой на работу буду брать!

— Чегой-то он мне мешает? — хмыкнув, передернула плечами женщина. — И не мешает вовсе. Иди, Тимоша! А деду Ване скажи... Скажи, что он лешак облезлый!

— Bay! — от восторга мальчик даже подскочил на месте, а Аглая прыснула в ладонь.

— Всего доброго, Ольга Лаврентьевна, до завтра! — подтолкнув сына на улицу, она выскочила за ним.

— Чего это вы такие смешливые? — удивился Родион.

— Ой, я тебе потом расскажу! — замахала на него Аглая.

— Дядя Родя, а ты знаешь, кто такой лешак облезлый? А я знаю! — хитро прищурился Тимофей.

— Да, кажись, и я догадываюсь, — вскинув брови, кивнул Родион.

Эпилог

— Дядя Родя, а ты мне дашь порулить? — Тимофей обхватил Белозерова со спины за шею, встав на заднее сидение.

— А ну-ка сядь! — шикнула на него Аглая.

— Тимоша, сядь! — поддержал ее Родион.

Ехали они медленно, но дорога была узкая, да еще и с высокой колеей посередине.

— Надо детское кресло установить. В город поедем или еще куда, без него никак.

— Я уже большой! — наморщил нос мальчик.

— Есть правила, и если я их нарушу, меня накажут, — строго ответил Родион.

Тимофей моргнул длинными ресницам, но тут же расцепил руки. Сел к окошку и закрепил ремень. Аглая бросила на Родиона быстрый взгляд: вот умеет он доносить свои мысли без уговоров и ругани, и Тимоша его слушается. Спокойный, уверенный, добрый...

— Все хорошо? — почувствовав ее взгляд, улыбнулся Родион.

— Да. — Она приложила ладонь к стеклу. Окна не открывали, чтобы не надышаться пыли. — День сегодня какой-то особенный, тебе не кажется?

— Для меня теперь любой день особенный, — прозвучало в ответ. — Я для бани место расчистил, осталось сруб поставить. Зайдешь посмотреть?

— Зайду. И когда только успел?

— Короткими перебежками. Хочу до осени доделать.

— Почему до осени?

Машину немного занесло вправо, и Родион обхватил ее руку горячей ладонью.

— Потом скажу.

— Когда?

— Скоро!

Аглая прикусила щуку изнутри, но улыбка все равно становилась все шире и шире.

Они объехали холм и остановили машину под раскидистой рябиной.

— Тимоша, отстегивайся! — скомандовал Родион. — Поможешь вещи донести. Аглаюшка, выбирай место, какое тебе нравится!

Она вышла и пошла к поляне, сплошь заросшей ромашками и васильками.

— Родя, смотри! — вскинула руку, указывая на зависшее над ней облачко. — Никогда не видела такого!

— Наверное, утренний туман еще не рассеялся! Тут низина.

— Наверное... — Аглая еще пару минут наблюдала, как облачко парит легким перышком всего в нескольких метрах от земли.

— Мама, хочешь, я тебе букет соберу?

— Хочу! — Аглая забрала у сына пакет с конфетами и печеньем, и Тимофей ринулся вперед, нырнув в высокую траву.

— Отличное местечко, — одобрил Родион. — Здесь и расположимся!

Я еще помню свое имя. Не знаю, зачем, ведь там, куда я стремлюсь, его у меня не спросят.

Я не знаю, какой сегодня день, но чувствую, что он последний... Самый светлый, самый лучший день, когда я наконец смогу стать свободной.

Я так долго выбиралась из темноты, что потеряла счет времени. В тот миг, когда она поглотила меня, захлестнула черной болотной жижей, я осознала, что все это жуткий сон, от которого я вряд ли проснусь. Но мне был нужен свет! Ведь я стала тем, что называют оголенной, блуждающей душой...

Мрак, который окружал меня, стал моим домом, но я продолжала искать выход. Долго, очень долго. Но что значит время для души, которая знает, что ей необходимо?

Бабка Гмыря как-то сказала, что не боится божьего суда. Главное, чтобы о тебе помнили хорошее. Тогда я не понимала этого, а сейчас, когда вокруг так светло, я наконец чувствую то, что когда-то чувствовала в той, своей прежней жизни, когда была рядом с матерью.

Каждый шаг в моем новом воплощении давался мне нелегко. Я видела проблески и бежала туда в надежде, что сейчас все получится, но натыкалась лишь на вечную темную ночь... И все же, однажды у меня получилось. Я ощутила зов боли, которую могла исцелить. Забрать себе, ведь я сама была болью и не боялась ее. Как тогда, с Любой и ее ребеночком...

Могла ли я представить то, что произошло потом? Те люди видели меня! Меня! Их страх и переживания, словно солнечный луч, разорвали завесу тьмы и вселили в меня веру. Это повторилось еще несколько раз, я становилась сильнее, забирая их боль и ужас.

Однажды я встретила на своем пути женщину. Она была воплощением света и радости. Мне захотелось коснуться ее изнутри, почувствовать тепло, которое она излучала. Стать ее глазами, ее голосом, ее руками, рассказать ей о том, что я пережила... ощутить сладкий вкус конфеты на губах...

Она видела меня, не осознавая, что я — это она. Ее пальцы держали карандаш и выводили на листке линии... Да, это все, что я могу, потому что не умею лучше.

Быть тем, кто я есть, странно... Я — воздух, вода, шум ветра, трава и дождь... Я могу быть чем угодно, но хочу только одного: обрести свет в своей душе.

Она помнила меня, та женщина... И я нашла ее. Нашла и ужаснулась той боли, что поселилась у нее внутри. Я хотела знать, за что он так поступает с ней. Приходила к нему ночами, сжимала в руках его черное сердце. И однажды оно не выдержало.

Все это время я была рядом, мне некуда было уйти. Здесь меня помнили и называли царевной...

А потом появилась другая... у нее был маленький мальчик... Кажется, когда-то я тоже этого хотела... В нем я вдруг увидела знакомые черты, но не могла вспомнить, откуда это во мне.

Пока не появился его отец.