Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

ума сошла, никто из нас не имел к этому никакого отношения. Были кое-какие предварительные контакты с группой Штауффенберга, но это скорее так… взаимное прощупывание. Сам Штауффенберг, насколько я понимаю, стремился к сотрудничеству с нами… или, во всяком случае, приветствовал бы его. Но остальные там были решительно против, да это и понятно – они делали ставку на англо-американцев.

– Простите, фрау Крумхоф, я не очень понимаю. Вы говорите – «сотрудничество с нами», – с кем?

– С гражданским подпольем, подчиняющимся оперативному руководству КПГ.

– КПГ, – растерянно повторила Людмила. – Так что же, выходит, Эрих был коммунистом?

– Если ты про Дорнбергера, то нет, коммунистом он не был. Но он, очевидно, принадлежал к тем, кого это слово не пугало. Во всяком случае, с просьбой относительно тебя он обратился именно к нам. Я думаю, это факт достаточно показательный… особенно если учесть ваши отношения. Ну что, тебе получше?

– Да, спасибо, уже ничего – у меня просто голова закружилась. Но как вы меня напугали своими расспросами…

– Извини, получилось и в самом деле не очень ловко. – По лицу фрау Крумхоф промелькнула несмелая улыбка; Людмила подумала, что улыбаться этой женщине случается не часто. – Собственно, я давно должна была тебя вызвать, но задержались с проверкой. Так вот в чем дело… Доктор, как я сказала, просил наших берлинских товарищей тебе помочь. Он рассказал твою историю и просил позаботиться о тебе до конца войны, чтобы ты смогла благополучно вернуться на родину. Ему обещали, что все возможное будет сделано, и мы можем это сделать. В Мариендорфе ты в безопасности, а война долго не продлится. Мы можем помочь тебе выжить, если ты хочешь только этого. Но я подумала, что у тебя – советской девушки, комсомолки… ты ведь комсомолка?

– Естественно.

– Ну да, – кивнула фрау Крумхоф. Встав из-за стола, она прошлась по тесному кабинетику, прикрепила кнопкой отогнувшийся угол плаката «Зимней помощи» с изображением солдата в заснеженном окопе и, придвинув стул, села рядом с Людмилой. – Так вот, комсомолка Люси Земцоф. Возможно, у тебя есть желание не только пережить эту войну, но и самой сделать что-то для того, чтобы она кончилась скорее. Возможно, ты хочешь внести и свой вклад в то, за что боремся все мы… и за что погиб человек, которого ты любила. В Дрездене, согласись, ты не испытывала особых тягот, не говорю уж об опасности, и жилось тебе, если сравнить с положением других твоих соотечественниц, довольно благополучно…

– Но, фрау Крумхоф, – горячо заговорила Людмила, перебив инспектрису, – я сама все время – не надо меня уговаривать и стыдить, я уже давно мечтаю только об этом – и не только после гибели Эриха, нет, еще и раньше – в Дрездене, вы правы, я ведь все время сама ощущала, просто вот чувствовала, насколько это было – аморально, если хотите! – совсем ничего не делать, жить как в мирное время…

– Ну, кое-что сделала и ты, не увлекайся самобичеванием. Переправить лекарства в шталаг – на это, милая моя, тоже не всякая решится.

– Откуда вы знаете про лекарства? – изумилась Людмила.

– Не задавай глупых вопросов. Ты думаешь, я начала бы этот разговор, если бы не знала про тебя все решительно? Словом, вот что. Мне поручено выяснить, можем ли мы рассчитывать на тебя в том случае, если возникнет необходимость. Ты поняла?

– Да, разумеется, я…

Фрау Крумхоф предостерегающим жестом подняла ладонь:

– С ответом спешить не надо. Ты вернешься к себе в Мариендорф и хорошенько все обдумаешь. Возможно, такой необходимости вообще не возникнет. Но может случиться и так, что мы о тебе вспомним, тогда ты получишь телеграмму с каким-нибудь не вызывающим подозрений текстом, где будут указаны адрес и дата. Если к тому времени – через месяц, или два, или три, – если ты твердо решишь, что хочешь нам помогать, явишься по указанному адресу в указанный день, и тебе скажут, что делать. Если тебя не будет, мы поймем, что ты решила иначе.

– Я уже сейчас могу сказать, что приеду по первому вызову!

– То, что ты можешь сказать сейчас, меня не интересует. Меня интересует, что ты скажешь через месяц, когда поостынешь. Нам нужно решение спокойное, трезвое, тщательно обдуманное и взвешенное с учетом возможностей и обстоятельств. Кстати, по поводу этого твоего головокружения… Ты, насколько я понимаю, была с Дорнбергером близка, – уж не ждешь ли ты ребенка?

Людмила, прикусив губу, отрицательно мотнула головой.

– Хорошо хоть на это хватило ума… Да, вот еще что: телеграмма будет подписана «Агнессой» – это мое имя. Других знакомых Агнесс у тебя нет? А то может получиться путаница. Итак, в принципе, мы договорились?

– Да, фрау Агнесса.

– Очень хорошо. Вопросы ко мне есть?

– Да, я хотела бы спросить… Те люди, у которых я жила в Дрездене, – ну, вы знаете, вероятно, профессор Штольниц и его супруга. Может быть, вам о них что-нибудь известно? Они мне, естественно, писать не могут, а профессор – он ведь тоже участвовал, я думаю, – во всяком случае, он был в курсе, помог мне бежать сразу же после двадцатого, когда начались аресты…

– Да, я знаю, – прервала ее фрау Агнесса. Она вернулась к своему столу, села, начала перебирать бумаги. – Боюсь, ничего утешительного сообщить не могу, – продолжала она, не глядя на Людмилу. – Профессор Штольниц казнен две недели назад по приговору «народного трибунала» там же, в Дрездене. Я не хотела тебе говорить, Люси Земцоф… Но, пожалуй, надо, чтобы ты знала и об этом.

Глава 5

Надзиратель откинул стальную заслонку глазка, заглянул – обитатель камеры № 25 сидел, как положено, лицом к двери, держа руки на коленях. Когда в тишине послышалось громкое металлическое клацанье вставляемого в замок ключа, он поднялся с табуретки и близоруко прищурился, поддерживая брюки скованными руками.

– Шлабрендорф, на выход! – рявкнул надзиратель, распахнув дверь.

Заключенный вышел из камеры и привычно остановился, пока замок снова запирали двумя ключами. Зачем надо запирать пустую камеру, он не понимал и часто задавал себе этот вопрос, раз даже не утерпел и спросил надзирателя, но ответа не удостоился.

Процедура запирания окончилась, последовала команда идти, он пошел. Соседнюю камеру – № 24 – занимает Дитрих Бонхёфер, крупнейший протестантский богослов Германии. Камеру 23-ю – его превосходительство адмирал Канарис. 22-ю – ближайший помощник адмирала, генерал-майор Ганс Остер. 21-ю – доктор Карл Гёрделер. 20-ю – Ульрих фон Хассель, бывший посол в Риме. Какой, однако, у нас тут подобрался beau-monde[24], меланхолично подумал Шлабрендорф и поддернул сползающие брюки.

Странно, что их всех не изолировали, опять мелькнуло у него в голове. Этому