Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Мразь, – продолжала Герти, отойдя к столу. – Рядом с вами противно находиться, вы, наверное, никогда не моетесь…

– Дважды в день, – возразил он. – Но холодной водой, и мыла, конечно, не дают.

– Удивительно! Явный недосмотр хозяйственного отдела, ведь мыла у нас сколько угодно – из одних ваших соплеменников сколько вываривают. Признайтесь, Фаби, вы ведь немножко иудей?

– Нет, насколько мне известно.

– Да вы гляньте в зеркало! При всем «аристократизме» вашей физиономии, дорогой фон Шлабрендорф, – она сделала на «фон» издевательское ударение, – в ней явно проглядывает нечто дегенеративно-семитическое. Скорее всего, ваша мутти побаловалась с каким-нибудь крючконосым. А? Она – даром что внучка барона, как его там, – любила, наверное, этим заниматься, и ей было все равно – где и с кем, верно? Тем более что крючконосые, говорят, как любовники – что-то колоссальное!

– Фрейлейн, – сказал Шлабрендорф, – могу я быть с вами откровенным? Вы вызываете во мне сложное чувство. С одной стороны, вы существо страшное и отвратительное, и в то же время мне вас жаль – когда я подумаю, что ждет таких, как вы. Вам ведь не так уж долго осталось носить этот элегантный мундирчик – а что потом? Вы будете весь остаток жизни дрожать от страха, что кто-нибудь опознает вас на улице…

Она подошла к нему и плюнула в лицо.

– Ты к тому времени давно сгниешь, вонючий предатель!

Шлабрендорф поднял к лицу скованные руки и обшлагом стер со щеки плевок.

– Надеюсь, что нет, фрейлейн, – ответил он любезно.

За несколько дней до Рождества к нему на свидание впервые пришел его защитник, доктор Боден.

– Коллега, не стану вас обманывать, – сказал он, – мое присутствие в суде – чистая формальность, все дела «двадцать дробь семь» сейчас решаются заранее, с одним и тем же приговором. Говорю об этом прямо, вы человек мужественный – иначе вас бы тут не было. Совершенно не важно, сможет ли суд инкриминировать вам соучастие в действиях Трескова; достаточно, что вы о них знали. Вы знакомы с историей капеллана Верле? Он проходил свидетелем по делу барона Леонрода – того судили еще в августе, вместе с генерал-лейтенантом Тиле и другими мюнхенцами. Выяснилось, что Леонрод пришел однажды к Верле и поинтересовался, как относится церковь к тираноубийству – в принципе. Фрейслер спросил у свидетеля, был ли вопрос задан на исповеди, а когда капеллан ответил, что нет, это была просто беседа, его обвинили в сокрытии преступного замысла. Он, дескать, обязан был донести, поскольку тайна исповеди его не связывала. На следующем процессе бедняга-капеллан фигурировал уже как обвиняемый, и четырнадцатого сентября его приговорили к смерти вместе с группой графа Юкскюля. Это просто для вашего ознакомления, коллега.

– Благодарю за откровенность. Когда назначено к слушанию мое дело?

– Двадцать первого декабря, если не отложат.

– Вот что, доктор Боден. Хотя исход предрешен заранее – тут вы правы, у меня нет на этот счет никаких иллюзий, – давайте все же попытаемся использовать единственный шанс. Хочу вас предупредить, что на суде я намерен отказаться от всех показаний, сделанных во время следствия.

– Простите, а мотивировка?

– Самая простая: показания сделаны под пыткой, следовательно юридической силы не имеют.

– Вы хотите сказать, что вас пытали?

– Да, несколько раз, и это докажет любая экспертиза. Если угодно, у меня здесь все записано – даты, вид применявшейся пытки, кто присутствовал…

Доктор Боден оглянулся на надзирателя, безучастно сидевшего в другом конце комнаты для свиданий.

– Просуньте листок под сетку… Ну что ж, коллега, я даже не знаю, что сказать. Попытаться, конечно, можно, я, правда, не уверен, что это не ухудшит вашего положения… Скажите, к другим подследственным тоже применяли пытки?

– Насколько мне известно, да. Не знаю, ко всем ли, но про некоторых могу сказать совершенно точно. Мы моемся вместе, я сам видел у них следы побоев и шрамы, которые оставляет «печная труба».

– Печная труба? – переспросил Боден.

– Ну, это я так называю – такая штука вроде печной трубы, ее надевают на ногу, а там внутри шипы, при завинчивании они врезаются в тело.

– Невероятно, коллега. Но… почему никто не заявлял об этом на суде?

– Вероятно, они тоже не были уверены, что это не ухудшит их положения. Это ведь, вы сами понимаете, крайняя мера. Тут или – или.

– И вы все-таки думаете…

– Это единственный мой шанс, да и что мне терять?

Боден согласился, что терять и в самом деле нечего. Шанс был действительно единственным и последним, если это вообще можно было назвать шансом.

Две недели назад Шлабрендорфа подняли, как обычно, среди ночи, но, вместо того чтобы отвести к следователю, вывели во внутренний дворик, где ждала закрытая машина. Ехали около часа – по асфальтированному шоссе, потом по грунтовой дороге, потом под колесами захрустело – гравий или шлак. Машина стала, ему велели выходить, он вылез и увидел стену барака, а дальше – за обширным пустым плацем – ярко освещенную продольным лучом прожектора ограду из колючей проволоки на бетонных, загнутых внутрь столбах. Он мысленно прикинул – единственным известным ему местом, расположенным так близко от Берлина, был Заксенхаузен.

Его привели в длинное низкое помещение, похожее на тир; торцевая стена была обшита досками, в полу перед ней тянулось углубление вроде широкого желоба, наполненного опилками.

– Не догадываетесь, зачем вас сюда привезли? – с издевательским смешком спросил сопровождавший гестаповец. – Но только перед этим придется исполнить еще одну формальность. Сюда, прошу вас…

Через боковую дверцу они прошли в другое помещение, одну стену которого занимали вмурованные в кирпичную кладку широкие чугунные дверцы – их было несколько, и за одной из них, неплотно прикрытой, гудело и клокотало пламя, бросая на бетонный пол белые пляшущие блики. Под потолком тускло светила единственная лампочка в проволочной сетке, и Шлабрендорф не сразу разглядел длинный темный предмет на полу. Запах он почувствовал раньше. Ему велели подойти ближе – это оказался большой темный гроб, измазанный глинистой землей, с разбитой и оторванной крышкой. Здесь запах был совершенно непереносим, ему стало дурно. Сквозь расщепленные, расколотые ударами кирки дубовые доски был виден полуразложившийся труп в мундире с золотым шитьем на алых петлицах; Шлабрендорфа спросили, опознаёт ли он останки бывшего генерал-майора Хеннинга фон Трескова, он ответил утвердительно – да, опознаёт.

– Еще бы вы не узнали своего соучастника, – сказал гестаповец. – Мерзавец надеялся ускользнуть от расплаты, инсценировав честную солдатскую смерть в бою, но мы не позволим, чтобы гнусная плоть предателя оскверняла немецкую землю. В печку эту падаль!

Откуда-то из темноты появились четверо в круглых шапочках и полосатых куртках, один раскрыл чугунные