Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

Людмила раскрыла чемоданчик и протянула Лангмайеру конверт со своими бумагами.

– Садитесь же, – повторил тот, изучая ее удостоверение личности. – Так, так… Гертруда Юргенс, стало быть. Марта! Марта! – закричал он пронзительным голосом.

Появилась та же закутанная старушка.

– Знакомьтесь, – сказал хозяин, – моя экономка, фрау Марта…

– Очень рада, – сказала Людмила.

Экономка что-то пробормотала, бросив на гостью неодобрительный взгляд.

– Марта, молодой даме надо согреться. В доме есть спиртное?

– Вы, видать, совсем уже спятили, – ответила фрау Марта.

– Так. А бульонных кубиков не осталось?

– Кубики есть.

– Тогда не откажите приготовить чашку горячего бульона.

Экономка поджала губы.

– Там их всего пять штук, – заявила она непреклонно.

– Спасибо, но я совершенно не голодна, – торопливо сказала Людмила, чувствуя, что краснеет. – И я даже не замерзла совсем, в машине было так тепло…

– Вас не спрашивают! А вы делайте, что приказано, старая вы зловредная ведьма! Хотите, чтобы у меня опять подскочило давление?

Экономка, ворча, удалилась.

– Раньше таких жгли на кострах, ко всеобщему удовольствию, – заметил Лангмайер. – Совершенно книжный персонаж… из «Malleus Maleficarum»…[26] Так вот что, уважаемая! Хочу объяснить ситуацию: я в ваших делах никакого участия не принимаю, но жилище мое, увы, давно превратилось в дом свиданий. То и дело кто-то приезжает, день и ночь таскаются всякие темные личности… ваши «товарищи», надо думать, – добавил он с ехидством. – Вот и вы теперь.

– Я могу уйти. – Людмила пожала плечами. Куда ее, в самом деле, прислали? Старик явно помешан.

– Сидите уж, раз явились. Сколько вам лет?

– Двадцать один, как и по документам.

– Да, да… Солидный возраст, солидный и, главное, вполне разумный. Но ничего, уважаемая, не огорчайтесь, некая Жанна была моложе. Это просто ассоциация, не примите за намек – только что упомянули о кострах… Ваш Роберт явится завтра. Зачем вы ему понадобились?

– Я сама еще не знаю, господин Лангмайер.

– Ничего, узнаете. Уж они для вас что-нибудь придумают! А на Марту не обращайте внимания, поворчит и перестанет. Только не забудьте, прошу вас, отдать ей завтра свои карточки – она будет выстригать по мере надобности. Неизвестно ведь, сколько вы здесь пробудете.

– О, простите, я не сообразила, сейчас отдам…

– Не важно, это не к спеху. Сейчас она принесет ваш бульон, выпейте и отправляйтесь спать. В комнате не топят, но Марта снабдит вас периной.

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, господин Лангмайер, я не замерзну. Вы слушаете Лондон? – спросила она, увидев на каминной полке маленький приемник.

– А что мне прикажете слушать – Берлин?

– Нет, я только хотела спросить, какие новости. В Мариендорфе у меня не было возможности слушать радио, а газеты…

– Что конкретно вас интересует?

– Ну, например, где сейчас Восточный фронт.

– Восточный, вы сказали? Восточный фронт, уважаемая, уже на Одере – под Бреслау и Франкфуртом, на севере он под Кёнигсбергом, на юге – в Будапеште. Такова общая картина. Что еще? Рузвельт и Черчилль прибыли в Крым, на конференцию «большой тройки». Это, пожалуй, главная новость. Любопытно, до чего они там договорятся… Под Бреслау, кстати, Одер русские уже перешли – создали плацдарм на левом берегу. Да что Одер! Жуков и на Изаре будет раньше Эйзенхауэра, да смилуется над всеми нами Господь Бог…

Утром, когда она проснулась, за окном шел мокрый снег, в комнате было очень холодно и пахло нежилой сыростью. Людмила повернула голову – на выцветших обоях висела дешевая репродукция «Сикстинской Мадонны», ниже было прикреплено распятие с чашечкой для святой воды и заткнутой за него веточкой букса. Людмила не отрываясь смотрела на литографию и вспоминала посещение картинной галереи с профессором в мае или июне сорок второго года. Он долго рассказывал ей тогда про эту картину, она мало что поняла – было много незнакомых выражений, специальных терминов…

Где-то за стеной бормотало радио, Людмила прислушалась: «…на Западном фронте подвижные соединения вермахта в течение ночи на восьмое февраля успешно отражали тяжелые атаки канадских войск, перешедших в наступление на Нижнем Рейне, в секторе Нимвеген – Клеве…» Нехотя выбравшись из-под перины, она умылась ледяной водой, которая едва сочилась из крана. Вошедшая без стука фрау Марта кислым тоном пожелала ей доброго утра и пригласила завтракать.

Лангмайер сидел у печки в том же виде, в пальто и вязаной шапочке; можно было подумать, просидел так всю ночь. Рассеянно поздоровавшись, он протянул руку к стоящему на каминной доске приемнику и усилил звук. «…За саботаж оборонных мероприятий военно-полевым судом приговорены к смертной казни бургомистр Бреслау Шпильгаген, бургомистр Кёнигсберга Флетер, полицай-президент Бромберга Залиш. Приговоры приведены в исполнение. В Бромберге за пораженческие настроения разжалованы и направлены в исправительный батальон бургомистр Эрнст, советник магистрата Кюн, крейслейтер НСДАП Ромм…»

– Непоколебимый германский дух! – фыркнул Лангмайер, выключая приемник. – Садитесь к столу, Гертруда.

Людмила села, фрау Марта поставила перед нею большую чашку того же «Магги» (запас кубиков, похоже, за ночь увеличился) и тарелку с двумя скупо намазанными маргарином ломтиками серого хлеба. Лангмайер, стащив с головы лыжную шапочку, сложил перед собою ладони, стал беззвучно шептать, опустив морщинистые черепашьи веки. Потом принялись за еду. Людмила с аппетитом выпила горячий бульон, не без сожаления вспомнив обильные завтраки в Мариендорфе. Лангмайер ел не спеша, тщательно пережевывая черствый хлеб.

– Когда должен прийти Роберт? – спросила Людмила.

– Обещал утром. Вам так не терпится? – Лангмайер ехидно улыбнулся. – Успеете, уважаемая. Туда не опаздывают… было бы, как говорится, желание. А вас, вижу, хорошо разагитировали. Что ж, метод не новый. И даже на первый взгляд эффективный – до определенного, как бы это сказать…

Бормотал он себе под нос, не глядя на гостью; трудно было понять, рассуждает ли он сам с собой или ждет, чтобы разговор был поддержан.

– Какой метод, простите? – переспросила Людмила на всякий случай.

– Ну вот этот. – Лангмайер сделал жест в ее сторону. – Использование инстинкта самопожертвования! Церковь когда-то широко применяла этот метод, но потом отказалась. И знаете почему? Потому что церковь строит на века; а на таком фундаменте ничего по-настоящему прочного не воздвигнуть. Дело в том, что, по сути, это ведь даже не инстинкт. То, что мы называем инстинктом, есть неосознанная биологическая необходимость: лишите живое существо возможности следовать инстинкту, и оно погибнет. Или погибнет род, если говорить об инстинкте его продолжения.

– Боюсь, я не очень понимаю, господин Лангмайер…

– Естественно! Будь вы способны понять, вас тут не было бы. Но когда-нибудь поймете… может быть. Если вам повезет на этот раз! Когда-нибудь вы поймете, что стремление к самопожертвованию – состояние экстатическое, а экстаз выгорает быстро. Это своего рода взрыв психики, поэтому на него нельзя опираться, если хочешь мыслить