Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

это стоило, летать на планере; сама понимаешь, рабочему пареньку оставалось только снизу любоваться… Ну ладно, а потом – Гитлер уже был канцлером – прибегает раз Карл-Гейнц со своей работы, он учеником работал в механической мастерской, и кричит, что его записали в планерный кружок и это ни пфеннига теперь не стоит, а все оплачивает государство… Соображаешь, какая механика? Словом, занимался он в этом клубе, потом освоил моторное пилотирование, пошел в летное училище, окончил одним из лучших. Присвоили ему офицерское звание: лейтенант люфтваффе. Попробовал бы кто при нем слово сказать против нацистов! Я-то, понятно, пробовал, и не раз, но куда там. Без фюрера, говорит, я так и проторчал бы всю жизнь у верстака, а он дал мне все, о чем только можно было мечтать… С начала войны до сорок второго года мы не виделись, а потом – меня уже демобилизовали в таком вот виде – приезжает он в отпуск, довольный такой, «железку» получил за Крит… Опять у нас с ним разговора не получилось. Теперь, говорит, только вот добьем русских, Англия тогда сама лапки кверху, а с Америкой мы договоримся. Летом сорок второго была у нас с ним эта встреча – его как раз на Восточный перебросили из Африки; и я ему сказал: посмотрим, говорю, как это вы русских будете разбивать, ты-то России еще не нюхал, а я побывал с Готом под Тулой. Да, и через полгода приходит вдруг матери такая бумага: бывший лейтенант Карл-Гейнц Фрелих расстрелян по приговору военно-полевого суда за трусость и пораженческую пропаганду. Ну, трусость – это они пусть другим рассказывают, братишка у меня был отчаянный из отчаянных. А насчет пропаганды дело другое. Конечно, сознательно вряд ли он ее вел; просто, думаю, дошло наконец и до него, что к чему, ну он и высказался где-нибудь… без околичностей. Я позже говорил с одним из его сослуживцев; так они, оказывается, летали в Сталинград – туда возили боеприпасы и продовольствие, а оттуда забирали раненых. Неудивительно, что у Карла в конце концов сорвало резьбу… видеть все это своими глазами – тут и самый осторожный не утерпит, а брат был вообще человек отчаянный, самого черта не боялся.

– Да, – сказала Людмила, помолчав, – трагическая история.

– Таких историй тысячи. Хотя многие, конечно, так и померли, ничего не поняв. А я к чему это вспомнил – ты вот спросила, почему, мол, немецкие рабочие поверили Гитлеру… Много тут было причин, Труде, с ходу не разберешься. Ну ладно! Значит, с этим твоим делом: обсуждали мы твою кандидатуру долго, были довольно веские соображения и против, не скрою. Но все же решили попробовать – если ты, конечно, не передумала.

– Я уже сказала – нет. Но вы уверены, что я справлюсь?

– Мы на это очень рассчитываем. И верим тебе.

– Спасибо, товарищ Роберт. Только я вот не знаю… Конечно, мне очень хотелось бы вернуться в Дрезден, но я ведь оттуда сбежала, и в трудовом управлении должна была остаться моя карточка…

– Твое досье оттуда изъято, об этом позаботились прежде всего. Кроме того, теперь ты будешь там проходить по совершенно другому отделу – раньше ты была «восточная работница», теперь ты немка. Ничего общего! Ну а если тебя смущает отсутствие опыта такой работы, то ведь каждый из нас когда-то пришел в подполье неопытным, верно? Решать самой тебе ничего не придется – тобой будут руководить люди, которые давно умеют это делать. От тебя потребуется одно: точно выполнять инструкции! Так, ладно… – Роберт посмотрел на часы. – Можно считать, мы договорились?

– Да, конечно! – горячо заверила Людмила. – А когда мне…

– Жди, ты все получишь, как только будет готово. А пока сиди тут, отдыхай, из дому не выходи, с Лангмайером на политические темы лучше не спорь. Это такой казуист, охмурит – сама не заметишь… Есть у тебя еще какие-нибудь вопросы, может быть – просьбы?

– Одна, если можно.

– Выкладывай, – разрешил Роберт, складывая аккуратно разглаженную вощеную бумажку из-под бутербродов.

– Понимаете, это на всякий случай… Я вам напишу один адрес – русскими буквами, разборчиво, – и вы просто сообщите туда после войны, если… со мной что-нибудь случится.

– Ну, девочка, ты совсем, видно, того. – Роберт, глядя на нее сожалеюще, посверлил пальцем свой висок. – Представь, что я вот сейчас выхожу отсюда и меня берут на улице, а потом находят при мне адресок, разборчиво написанный русскими буквами. Соображаешь последствия?

– В самом деле… Простите, я не подумала!

– Вот это тебе прежде всего надо будет освоить: хорошенько думать, и думать вовремя. Иначе с тобой и впрямь «что-нибудь случится». И очень скоро! Ну ладно, ладно, это уж я тебя пугаю, все будет в порядке, не волнуйся. Чей адрес хотела дать – родителей?

– Да, мамин…

– Все будет в порядке, – повторил Роберт. – Ну а если что – война все-таки, мало ли как может обернуться, – мы сообщим… потом. Настоящее твое имя нам известно, откуда тебя привезли в рейх – тоже знаем, так что… Но ты об этом не думай! – Он подмигнул ей ободряюще. – Выше голову, товарищ, в Дрездене тебя все время будут подстраховывать…

Она прождала два дня, а на третий – одиннадцатого февраля – утром явился паренек в серой униформе флакхельфера[27].

– От Роберта, – сказал он, хмурясь от старания выглядеть суровым, и вручил плотный конверт. – Здесь направление на работу, вы сдадите его в отдел кадров «Заксенверке», а также железнодорожные билеты и разрешение на въезд в протекторат.

– Но зачем мне, простите, въезжать в протекторат? Роберт сказал, что я еду в Дрезден!

– Так точно, через Вену и Прагу. Это дольше, но безопаснее – те линии бомбят реже. Ваш поезд – Штутгарт – Вена, сегодня в двадцать один тридцать, с вокзала на Орлеанплац. Знаете, как туда доехать? Отсюда любым трамваем до площади Одеон, а там пересядете – вам укажут на какой, налево, через Хофгартен. В Дрездене остановитесь по адресу, который Роберт вам дал. Вы его запомнили?

– Да, да, конечно.

– Вам надо будет сойти с поезда в Штрелене, это последняя остановка перед…

– Спасибо, я очень хорошо знаю Дрезден. Роберт просил что-нибудь передать?

– Нет, только сказал, что желает успеха. И я тоже!

Еще больше нахмурившись, флакхельфер почтительно пожал протянутую Людмилой руку, покраснел до корней волос и вышел.

На вокзал Остбанхоф Людмила приехала заранее. Поезд из Штутгарта опаздывал, в залах ожидания было не протолкнуться, и она сидела на перроне на своем чемоданчике, совершенно окоченев от холода.

– Алло, Трудхен, – раздался рядом простуженный голос. Вздрогнув от неожиданности, Людмила подняла голову – перед ней стоял ее аугсбургский знакомец «Джонни»