Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

бесконечную усталость в костлявых плечах. Мария дала ему чистую тряпицу и деревянные башмаки и пристально, широко открытыми глазами уставилась в огонь, танцующий в очаге, временами искоса поглядывая, как он вытирает шею, лицо, волосы, ступни и лодыжки. Когда она протянула ему миску, он набросился на еду так, будто не ел несколько дней, и умял похлебку молча, почти не утратив манер человека, воспитанного в доме с кружевными скатертями и серебряными приборами. Скорее из вежливости, нежели из недавно обретенной привычки к страху, Санчес Масас отставил к очагу металлическую миску с ложкой и поднялся на ноги, как только в полутемную кухню ввалились родители Марии и уставились на него с каким-то коровьим, пассивно-боязливым выражением. Ошибочно полагая, что гость не понимает по-каталонски, Мария рассказала отцу, что произошло. Тот попросил Санчеса Масаса не стесняться и есть дальше, положил, не отрывая от него взгляда, инструмент возле скамьи, вымыл руки в умывальнике, состоявшем из кувшина и тазика, подошел к очагу. Санчес Масас тем временем разделался с похлебкой и на сытый желудок наконец решился: он понимал, что если не откроет своего настоящего имени, то ему точно откажут в укрытии, и предпочел гипотетический риск быть выданным реальному риску смерти от голода и холода.

— Меня зовут Рафаэль Санчес Масас, и я самый старый руководитель Фаланги в Испании, — сказал он отцу Марии, который теперь не смотрел на него, но слушал внимательно.

Шестьдесят лет спустя, когда ни ее родителей, ни Санчеса Масаса уже не было на свете, Мария все еще в точности помнила эти слова — возможно, потому, что она тогда впервые вообще услышала про Фалангу. Потом Санчес Масас рассказал невероятную историю о том, что случилось с ним в Эль-Кольеле, рассказал, как дни напролет скитался по лесу, после чего обратился к отцу Марии:

— Вы не хуже меня знаете, что франкисты вот-вот нагрянут. Это вопрос пары дней, возможно пары часов. Если меня поймают красные, мне конец. Я вам очень благодарен за гостеприимство и не хочу злоупотреблять вашим доверием, но если вы раз в день будете давать мне то же, что сейчас дала ваша дочь, и выделите место для ночевки, я по гроб жизни останусь вашим должником. Подумайте. А уж я сумею наградить вас за услугу.

Отец Марии Ферре не стал думать. Он ответил, что не поселит Санчеса Масаса у себя, потому что это слишком рискованно, но предложил лучший выход: днем беглец может прятаться в лесу, а точнее, на густом лугу неподалеку от масии Мас-де-ла-Каза-Нова, покинутой хозяевами в начале войны, а ночью — спать в теплом стогу, метрах в двухстах от дома, и туда же ему будут приносить еду. Санчеса Масаса эта перспектива ободрила; он взял одеяло и сверток с едой, попрощался с Марией и ее матерью и пошел вслед за ее отцом по грунтовой дороге, которая пролегала у самого порога и терялась в полях; с дороги в стеклянном воздухе солнечного утра виднелось шоссе на Баньолес, долина, уставленная там и сям масиями, а за долиной — далекий изломанный силуэт Пиренеев. Отец Марии Ферре издали показал Санчесу Масасу стог, куда тот должен был вернуться на ночь, потом они перешли необработанное голое поле и остановились у опушки, где дорога превращалась в узкую тропку: отец Марии Ферре сказал, что в конце тропки — Мас-де-ла-Каза-Нова, и напомнил, что возвращаться до наступления темноты нельзя. Санчес Масас даже не успел еще раз поблагодарить своего спасителя — так быстро тот развернулся и зашагал обратно к Мас-Боррелю. Следуя указаниям, Санчес Масас углубился в лес, где росли высоченные ясени, дубы и каменные дубы, почти не пропускавшие солнечного света. Тропка спускалась по склону холма, а чаща становилась все гуще и путанее, и противный голосок уже начал нашептывать ему слова, отравленные ядом недоверия, как вдруг перед ним открылась большая поляна, посреди которой возвышалась масия Мас-де-ла-Каза-Нова. Это был двухэтажный каменный дом с большими деревянными воротами и артезианским колодцем. Санчес Масас убедился, что жилище давно пустует, и даже подумал, не взломать ли дверь и не забраться ли внутрь, но потом все же решил послушаться отца Марии Ферре и найти луг. Луг обнаружился совсем рядом, за глубоким, каменистым и безводным руслом ручья, обрамленного тополями. Санчес Масас рухнул в высокую траву под безоблачным, идеально голубым небом, под ослепительным солнцем, согревавшим холодный и неподвижный утренний воздух, и, хотя кости болели так, словно их перемололи, а веки от бесконечной усталости смыкались, он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности, почти счастливым, примирился с реальностью; свет приятно давил на глаза и кожу, сознание неотвратимо соскальзывало в заводь сна, и с губ сорвались, словно корявая попытка выразить внезапную полноту жизни, неизвестно откуда взявшиеся стихи:

Do not move

Let the wind speak

That is paradise [21]

Через несколько часов он проснулся в тревоге. Солнце сверкало в зените, в мышцах все еще немного стреляло, но сон отчасти вернул ему бодрость и силы, которые он сжег за те дни, пока отчаянно цеплялся за жизнь. Он откинул одеяло Марии Ферре, услышал в луговом покое далекий гул множества моторов и сразу же понял, отчего встревожился во сне. Пригибаясь, хотя его и в полный рост не увидели бы с такого расстояния, подбежал к краю луга и оттуда стал наблюдать, как длинная колонна грузовиков и солдат-республиканцев тянется по шоссе на Баньолес. В последующие дни он часто ощущал грозную близость вражеской армии, но только тем утром опасность вынудила его вернуться к импровизированной лежанке, схватить одеяло и сверток с едой и спрятаться у опушки. Там, в укрытии из камней и веток, которое он задумал сразу же, но выстроил только на следующее утро, Санчес Масас, практически не двигаясь с места, провел следующие три дня. Поначалу он был занят строительством, но потом в основном лежал на земле, иногда засыпая, восстанавливал силы, которые, как он догадывался, могли понадобиться в любой момент, перебирал в памяти один забытый миг своих военных похождений за другим и воображал, как он будет рассказывать обо всем этом, когда его освободят свои, хотя освобождение, все более близкое по логике событий, казалось ему от нетерпения все более далеким. Он ни с кем не говорил, кроме Марии Ферре и ее отца, когда те в темноте выходили к стогу и приносили ему поесть, и только однажды, когда ему разрешили поужинать в доме, перекинулся парой слов с двумя дезертирами-республиканцами, знакомыми семьи: те подкреплялись и отогревались у очага перед тем, как