Штрафбаты - Алекс Бертран Громов

и того парня», но и отвечать пред суровым ликом НКВД (Смерша) за него, доказывая, что не был соучастником. Эта участь в первую очередь грозила офицерам из постоянного состава штрафных рот и штрафбатов, которые практически ежедневно рисковали (в случае такого бегства) попасть в родной штрафбат уже в качестве рядовых…

В воспоминаниях уже упомянутого П. Д. Бараболя о дезертирах говорится следующее: «И вот что любопытно: за время почти шестимесячного командования штрафниками я не помню случая, чтобы кто-то дезертировал из роты, сбежал с переднего края. Могут возразить: дескать, попробуй сбеги, если в тылу стоят заградотряды. Но, во-первых, не припомню случая, чтобы где-то привелось увидеть пресловутый заслон. А во-вторых, твердо убежден: все-таки поступками этих людей, оказавшихся на фронте, двигало чувство их причастности к святому делу защиты Родины. Когда-то оступившись, они всем своим поведением стремились смыть с себя „темное пятно“, пусть и ценой собственной крови, а зачастую – и жизни…»

Для трусов, жаждущих выжить и оказаться в тылу, да еще с «чистыми бумагами», снятой судимостью, в ореоле бойца-героя, существовал «хитроумный способ» самострела. Если бойца-штрафника ранили на фронте, он пролил свою кровь за Родину-Мать и, следовательно, искупил свою вину, а посему теперь его ждет спасительный тыл, ласковый уход медсестричек и возможность так или иначе устроиться вдалеке от линии фронта. Но вот фронтовые особисты были профессионалами своего дела и часто «на раз-два» разваливали такие «самострельные подвиги». Существовало несколько примитивных «технологий» самострела, но были и хитроумные варианты. Один из них описывает в своей книге А. В. Пыльцын («Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина»): «Мы и раньше замечали странную, на наш взгляд, особенность пресловутой немецкой аккуратности – совершать эти налеты в определенное время суток, почти каждый раз после 9 часов вечера. И хотя к этому времени все старались находиться, как правило, в окопах, вдруг стали появляться среди штрафников легко раненные осколками в мягкие ткани, как правило, в ягодицы.

Оказывается, во время артналета, под грохот разрывов снарядов „изобретатели“ этого способа бросали в какой-нибудь деревянный сарайчик ручную гранату, а затем из его стен выковыривали ее осколки. После этого из автоматного патрона вынимали и выбрасывали пулю, отсыпали половину пороха и вместо пули вставляли подходящего размера осколок. А дальше – дело техники.

В очередной артналет из этого автомата выстреливали в какое-нибудь мягкое место – и получали „легкое ранение“, а значит, вожделенную свободу. Правда, когда эту хитрость раскусили, почти всех „хитрецов“ выловили в войсках и вновь судили, теперь уже за умышленное членовредительство и фактическое дезертирство из штрафбата. Не все „умники“ возвращались в ШБ. Некоторых, с учетом их прежних „заслуг“, приговаривали к высшей мере и расстреливали. Основная масса свидетелей этих расстрелов одобрительно встречала приговоры».

Порой «недобросовестный» боец-штрафник, понимая, что сделанный в упор самострел легко вычисляется, и не желая попадаться с поличным, договаривался с другим «хитрованом», и тот за плату «легко» стрелял в него из трофейного оружия. Но бдительные особисты разоблачали и такие сговоры, тем более что большинство самих штрафников относилось к таким «самострельщикам» крайне отрицательно – им, оставшимся на фронте, придется воевать «за себя и того парня», точнее – ту сволочь… А. В. Пыльцын описывает и такой случай: «Из окопов к ротной походной кухне шел с термосом за пищей один штрафник. Вскоре его догнал другой штрафник, возвращавшийся в штаб батальона после доставки на передовую какого-то документа. И между ними произошел примерно такой разговор. „Кухонный“ говорит „штабному“:

– У меня есть хорошие трофейные золотые часы. Хочешь, они будут твоими?

– Что, „махнем не глядя“? (Такой на фронте был обычай: менялись чем-нибудь, зажатым в кулаке, и только после размена становилось ясно, кто в выигрыше.)

– Нет. Я вытяну руку, а ты метров с 5–6 ее прострелишь. Только не дальше, а то попадешь не туда, куда нужно, и не ближе, чтобы порох не попал в рану.

– Давай! Только ты сначала покажи часы.

И когда захотевший быть раненым высоко поднял руку с часами, другой скомандовал:

– А теперь, сволочь, и другую руку поднимай! Да повыше! Я тебе покажу, гад, что не все такие продажные твари, как ты!

И так, с поднятыми руками, как пленного, привел его прямо в штаб к комбату. Часы комбат отдал „конвоиру“, а доставленный в штаб штрафник был передан в военный трибунал». Обычно в таких случаях трибунал руководствовался простой народной истиной: «горбатого могила исправит».

Эта риторическая фраза десятки (если не сотни) раз была озвучена отечественными особистами и не только ими. Чужая могила, потому что никаких «поблажек» в виде продуктовых карточек родственникам казненных по приговору военного трибунала не полагалось. В отличие от родных погибшего в бою с немецко-фашистскими захватчиками. Труса ждала безымянная могила.

В воспоминаниях М. И. Сукнева («Записки командира штрафбата. Воспоминания комбата. 1941–1945») приводится такой эпизод: «Двое басмачей-штрафников совершили самострелы: с расстояния в несколько метров выстрелили себе в ладони из винтовок. Такое каралось расстрелом… В той же впадине-овраге я поставил на исполнение приговора пятерых автоматчиков-одесситов. Залп – одного расстреляли. Поставили второго, здорового мужчину. Залп – и мимо! Еще залп – и тоже мимо! В царское время, говорят одесситы, при казнях, если оборвалась веревка или пуля не сразила приговоренного, его оставляли в живых. Одесситы – это ходячая энциклопедия: чего только от них не наслушаешься… „Спасая положение“, чекист Дмитрий Антонович Проскурин выхватил из кобуры свой пистолет и, прицелясь, с усмешкой, как обычно, выстрелом убил приговоренного! Я ему бросил: „Это убийство!“ – но он снова усмехнулся. Это к характеру тогдашних энкаведешников…»

Но самострельщики, как и беглецы из штрафных частей, знали, на что шли – в условиях фронта никто не мог дать еще одного шанса такому ненадежному «бойцу»…

Беглецы из штрафных подразделений

Среди тысяч штрафников были и герои, и трусы. Поэтому встречались случаи и сдачи солдат в немецкий плен, и дезертирства, причем часто непродуманного, импульсивного, животного, судорожных попыток спасти жизнь, любой ценой избежать грозящей на фронте опасности… В книге А. В. Пыльцына «Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина» рассказывается об одном из таких случаев, когда в боевых условиях необходимо было срочно восстановить связь: «Семыкин сидел у рации и пытался ее исправить. Устранить разрыв провода вызвался штрафник из моего взвода. Я его приметил еще во время формирования. Тогда у нас уже редко появлялись „окруженцы“, но он был одним из них. Какой-то он всегда был „пришибленный“, неактивный, что называется, „себе на уме“. Меня, в общем-то, несколько удивила