Ру. Эм - Ким Тхюи

КОНЦЕ ЛАГЕРЯ, НА склоне холма мы построили хижину на сваях. Две недели двадцать пять человек из пяти семей были заняты тем, что тайком срубили несколько деревьев в ближайшем лесу, воткнули их в мягкую глинистую почву, закрепили шесть фанерных листов, чтобы получился просторный пол, и покрыли всю конструкцию тентом — ядовито-синим, пластиково-синим, игрушечно-синим. Нам повезло: мы нашли мешки из-под риса, джутовые и нейлоновые, их хватило, чтобы обтянуть все четыре стороны хижины и еще три стороны нашей общей выгороженной ванной. Вместе эти постройки походили на инсталляцию современного художника в музее. Ночью, во сне, мы так тесно прижимались друг к другу, что не замерзали даже без одеяла. Днем, на жаре, которую впитывал синий тент, в хижине становилось душно. Дождливыми днями и ночами тент пропускал воду через проколы, сделанные листьями, ветками, стеблями, положенными сверху, чтобы легче дышалось внутри.

Окажись дождливым днем или ночью под этим тентом хореограф, он наверняка воспроизвел бы увиденное: двадцать пять человек, дети и взрослые, стоят с консервными банками в руках, собирая воду, проникающую сквозь навес, — иногда струей, а иногда по капле. Окажись там музыкант, он услышал бы оркестровку в звуках воды, бьющей по днищам консервных банок. Будь это кинорежиссер, он запечатлел бы красоту безмолвного и стихийного сопричастия обездоленных людей. Но тогда мы одни стояли там, на полу, постепенно уходившем в глину. Через три месяца пол так накренился, что пришлось перераспределить все места, чтобы дети и женщины не скользили во сне и не упирались во вздутый живот соседа.

ТЕ НОЧИ, КОГДА СНОВИДЕНИЯ утекали от нас по наклонному полу, не помешали моей матери приближать наше будущее. Она нашла себе единомышленника. Он был молод и, конечно, наивен, раз позволял себе сохранять жизнерадостность и непринужденность в монотонной пустоте нашей повседневной жизни. Вместе они организовали занятия по английскому. Все утро мы повторяли за ним слова, которых не понимали. Но приходили все: он сумел приподнять небесный свод, чтобы мы различили новый горизонт вдали от зияющих ям, наполненных экскрементами двух тысяч обитателей лагеря. Если бы не его лицо, как вообразить перспективу, в которой нет тошнотворных запахов, мух и опарышей? Если бы не его лицо, как представить, что однажды нам не придется есть протухшую рыбу, которую швыряют прямо на землю в конце дня, когда приходит время раздачи продовольствия? Если бы не его лицо, мы наверняка утратили бы желание протянуть руку и ухватить собственные мечты.

ЖАЛКО, ЧТО ПОСЛЕ ВСЕХ УТРЕННИХ занятий с нашим — какой уж был — учителем английского я запомнила только одну фразу: «Му boat number is KGO338»[4]. Фраза оказалась совершенно бесполезной, воспользоваться ею мне не пришлось даже на медицинском осмотре канадской делегации. Врач не произнес ни слова. Вместо вопроса «Boy or girl?»[5] он потянул за резинку моих трусов. Эти два слова я тоже знала. Видно, мы были такими худыми, что лица десятилетних мальчиков и девочек не отличались одно от другого. Да и время поджимало: за дверью ждала целая толпа. Жарко было в маленькой смотровой, окнами выходившей на шумную дорогу, где сотни людей стучали ведрами у колонки с водой. Все мы стояли в парше и вшах, лица у нас были потерянные, состарившиеся.

В любом случае говорила я мало, иногда вообще молчала. В детстве за меня всегда говорила двоюродная сестра, кузина Сяо Май, а я была ее тенью: тот же возраст, класс, пол, только ее лицо было на стороне, куда падает свет, а мое — на той, где тень, мрак, молчание.

МАМА ХОТЕЛА, ЧТОБЫ я заговорила, то есть как можно скорее научилась говорить по-французски, а еще по-английски, потому что мой родной язык стал не то чтобы куцым, скорее бесполезным. В Квебеке на второй год она отправила меня в казарму к англоговорящим кадетам. «Там можно бесплатно выучить английский», — сказала она. Бесплатно — это она ошибалась. Заплатить пришлось, и недешево. Кадетов было человек сорок, все — рослые, бойкие, а главное — все подростки. Они со всей серьезностью следили за сгибом воротника, наклоном берета, лоском сапог. Старшие орали на младших. Их игра в войну превращалась в какой-то абсурд, никому не понятный. Я их не понимала. Не понимала, зачем командир постоянно повторяет имя парня, стоявшего рядом со мной в строю. Может, он хотел, чтобы я запомнила, как зовут этого типа в два раза выше меня. Под конец занятия свой первый диалог на английском я начала с обращения: «Bye, Asshole»[6].

МАМА ЧАСТО СТАВИЛА МЕНЯ в унизительное положение. Однажды она попросила сходить за сахаром в лавку прямо под нашей первой квартирой. Я пошла, сахара не нашла. Мама отправила меня снова и даже заперла на замок дверь: «Без сахара не возвращайся!» Забыла, что я глухонемая. Я просидела на ступенях у входа до закрытия, пока хозяин не подвел меня к мешку с сахаром за руку. Он понял, чего я хочу, хотя слово «сахар» у меня вышло горьким.

Я долго думала, что маме ужасно нравится все время подталкивать меня к краю пропасти. Сама став матерью, я наконец поняла, что тогда попросту не заметила, как она смотрит в глазок за запертой дверью, не услышала, как она говорит с лавочником по телефону, пока я сижу и реву на ступенях. А еще позже я поняла, что у мамы, конечно, были на мой счет мечты, но главное — она научила пользоваться тем, что помогло мне пустить новые корни, помогло мечтать самой.

ГОРОД ГРАНБИ, КАК НАСЕДКА, согревал нас своим телом в первый год в Канаде. Местные жители по очереди с нами нянчились. В моей начальной школе ученики выстраивались в очередь, чтобы пригласить нас на обед. Что ни полдень, то чья-нибудь семья, и каждый раз мы возвращались в школу почти с пустыми желудками, потому что не умели есть вилкой рассыпчатый рис. Мы не знали, как объяснить, что это чужая для нас пища и не нужно бегать по рынкам, добывая последнюю упаковку «МиньютРайс»[7]. Мы не могли им ничего рассказать и слушать их не могли. Но было главное. Щедрость и благодарность в каждом зернышке, оставленном нами на тарелках. Я до сих пор думаю, что слова, скорее всего, очернили бы эти благословенные минуты. А молчание порой помогает понимать чувства, как это было у Клодетт с господином Кьетом. Поначалу они обходились без слов, однако господин Кьет без лишних вопросов передал ребенка из своих рук