Убить Гитлера: История покушений - Дэнни Орбах

который Гёрделер все еще помнил. Однако позиция Гёрделера была гораздо более неоднозначной, нежели принято считать. Как позже отметили в Народной судебной палате[504], «Гёрделер снова и снова возражал, что необходимо дать ему возможность открыто бросить вызов Гитлеру по радио, а не идти по пути убийства. Даже если так и было, он не cмог дистанцироваться от готовившегося убийства… Политический плод этого убийства – власть – его тем не менее привлекал»[505].

Судебная палата была права. 18 января 1943 г. Кайзер писал о Гёрделере в своем дневнике, что тот «не хочет больше ждать»: «Не терять ни дня. Действовать как можно скорее. Мы не можем ожидать, что фельдмаршалы проявят инициативу. Они ждут приказов»[506]. Возможно, бывший бургомистр Лейпцига и выступал против убийства, но, когда его аргументы отвергли, он продолжил сотрудничать с заговорщиками и даже призывал их действовать быстрее, прекрасно понимая, в каком направлении развивается дело. Таким образом, его противодействие убийству оказывалось скорее формальным, нежели реальным, это была попытка сохранить моральное превосходство, одновременно позволяя событиям идти своим чередом. Позицию Гёрделера можно сравнить с позицией законодателя, который голосует против непопулярной, но необходимой реформы, зная, что его голос все равно не изменит результата. В случае Гёрделера как гражданского лидера Сопротивления единственным способом противостоять убийству было выйти из рядов заговорщиков. Лейтенанту Вернеру фон Хафтену, не менее Гёрделера высказывавшемуся против убийства, пришлось отказаться от своих сомнений и активно поддержать покушение, поскольку поступить иначе ему не позволяло его положение адъютанта Штауффенберга.

Переход от твердого сознательного отказа от убийства к его молчаливой поддержке произошел и в кружке Крейзау. Некоторые члены этой группы – например, Лебер и Шуленбург – с самого начала неуклонно выступали за устранение фюрера. Другие, такие как Йорк, присоединились к ним примерно в то же время, что и Бек. Некоторые так и не сменили точку зрения[507]. Более интересной и неоднозначной была позиция основателя кружка, графа Хельмута Джеймса фон Мольтке. Изначально он выступал не только против убийства, но и против государственного переворота. «У вас нет никого, кто мог бы сделать это грамотно, – писал он, – и это в любом случае не поможет. Все слишком далеко зашло, и так ужасно. Вы ничего не сможете изменить. Мы должны оставить это на союзников, хотите вы этого или нет»[508]. Единственным выходом, по Мольтке, было помогать преследуемым и союзникам («Мы готовы помочь вам выиграть и войну, и мир», – писал он одному из своих британских друзей) и, самое главное, тщательно планировать жизнь в будущей постнацистской Германии, чем и занимался кружок Крейзау. Этот подход привел практичного Штауффенберга в бешенство. «Терпеть не могу этого Хельмута Мольтке», – бросил он после одной особенно рассердившей его встречи с лидером кружка[509].

Тем не менее, как и Гёрделер, Мольтке продолжал сотрудничать с заговорщиками, хотя и ненавидел практическую политическую работу подполья – «мусор Гёрделера», как он презрительно выражался. Мольтке не только разрабатывал планы устройства послевоенной Германии, но и занимался практическими вопросами – например, принимал активное участие в переговорах между заговорщиками и англичанами. Его письма свидетельствуют, что он также участвовал в подготовке переворота, хотя этот план действий немало его огорчал. Мольтке всю жизнь питал отвращение к насилию – любому насилию, даже если речь шла о политическом подполье. В последние дни перед арестом, в конце 1943 г., он чувствовал, что его несет по течению против его воли. В каком-то смысле арест «спас» его. «Я был и остаюсь непричастен к насилию любого рода», – писал он жене. Это не было отречением от переворота, как принято интерпретировать эти слова, а лишь выражением облегчения от того, что ему не пришлось участвовать в покушении[510]. Истории Мольтке и Гёрделера показывают, что, когда обстоятельства и структура сети диктуют стратегию убийства, те, кто выступает против, могут продолжать делать это лишь до тех пор, пока их положение в сети позволяет им оставаться в стороне. Стоит обстоятельствам измениться, и рано или поздно они окажутся втянутыми в то, чему так упорно сопротивлялись.

Хотя на людей сильно влияют внешние обстоятельства, ограничения и динамика поведения группы, личные взгляды человека все равно в какой-то степени определяют, будет ли он колебаться в поддержке коллективного решения или полностью ему подчинится. Сильные религиозные убеждения многих членов подполья заставляли их бесконечно разбираться с моральными дилеммами, возникавшими из-за необходимости убить Гитлера. В этом отношении особенно поучителен диалог между Дитрихом Бонхёффером, лютеранским пастором и духовным авторитетом в кругах Сопротивления, и адъютантом Штауффенберга лейтенантом Вернером фон Хафтеном. Бонхёффер, в завуалированных терминах много писавший о насильственном сопротивлении в своей книге «Этика», считал, что убийство по политическим мотивам – все равно убийство. Поэтому на тираноубийц ложится вина за лишение жизни. Но в ситуации, как в нацистской Германии, где правительство не только убивало людей миллионами, но и ставило под вопрос выживание нации и сохранение фундаментальных христианских ценностей, членам подполья, возможно, придется взять вину на себя ради других. Бонхёффер утверждал, что, ответственно принимая на себя вину, христианин не предает Христа, а следует его примеру. Ведь Христос был безгрешен, но согласился взять на себя всю вину человечества[511].

Это парадокс, и Бонхёффер прекрасно это понимал. В сложной реальности у нас нет универсального набора правил. Идейным убийцам приходится делать выбор, и в каждом случае есть свои сложности. «Действие ответственного субъекта, – писал Бонхёффер, – происходит всецело в области относительностей, в полумраке, который развертывает историческую ситуацию, связанную с добром и злом, оно происходит посреди бесчисленных перспектив, в которых являет себя всякая данность. Оно должно выбирать не просто между правильным и неправильным, хорошим или дурным, а между правильностью и правильностью, неправильностью и неправильностью»[512].

Примерно в ноябре 1942 г. лейтенант Вернер фон Хафтен посетил Бонхёффера, чтобы обсудить с ним вопрос легитимности тираноубийства. Бонхёффер дал весьма необычный ответ, который, возможно, лишь сильнее запутал молодого лейтенанта. Его друг позднее так описывал ту беседу:

«В самой по себе стрельбе не будет смысла, – сказал Бонхёффер, – если за ней не последует изменение ситуации. Одного устранения Гитлера недостаточно – дела могут пойти еще хуже. Роль борца Сопротивления так трудна потому, что он должен тщательно готовиться к дальнейшему. Нужны будут люди, которые возьмут власть в свои руки сразу же после убийства». Хафтена это не удовлетворило. Для него это [обсуждение] было слишком теоретическим… «Должен ли я? Могу ли я?» – спрашивал он. Бонхёффер объяснил, что не может за него решать. Да, на него может лечь вина, если он не воспользуется возможностью, но он может