Убить Гитлера: История покушений - Дэнни Орбах

подполью, когда их легитимные социальные связи превращаются в революционные. Подобная мутация предполагает внутреннюю трансформацию взглядов и мнений, но она также зависит от наличия связей с людьми из Сопротивления. В 1942 г. Штауффенберг знал некоторых из них, но эти связи были еще не настолько прочны, чтобы втянуть его в круг заговорщиков.

Тем не менее его размышления о Сопротивлении набирали обороты. В августе 1942 г. он даже попытался – довольно неуклюже – сформировать собственную оппозиционную сеть. «Вы, кажется, верите, что я тут участвую в заговоре», – шутливо сказал он одному офицеру. Затронув эту тему в разговоре с другом, он заявил, что после свержения Гитлера не надо восстанавливать ни Веймарскую республику, ни империю – должно появиться «нечто новое»[476]. Он ни на минуту не переставал мечтать об идеальной «Тайной Германии», которую воображали себе der Meister Стефан Георге и его кружок.

Тем временем немецкие войска испытывали всё большие трудности. Группа армий «Север» не смогла взять Ленинград, а группа армий «Центр» не добралась до Москвы. Гитлер приказал войскам двинуться на юг и захватить Сталинград и богатый нефтью Кавказ. 6-я армия под командованием генерала Фридриха Паулюса приближалась к Сталинграду. Послевоенные источники часто преувеличивают личную ответственность Гитлера за этот провал, однако его постоянное вмешательство в дела, несомненно, препятствовало четкому организованному стратегическому мышлению. Такое ведение войны раздражало Штауффенберга, и его ненависть к Гитлеру росла с каждым днем. В августе он объяснил своему близкому другу майору Йоахиму Куну, почему его умонастроения так резко изменились. Любительское управление боевыми действиями и само по себе было довольно скверно, но дело заключалось не только в этом. Спустя несколько лет Кун пересказал тот разговор офицерам разведки Красной армии: «Ежедневные служебные донесения об обращении гражданской администрации с местным населением, отсутствие политического руководства в оккупированных странах, обращение с евреями – все это доказывает, что Гитлер лгал нам, говоря, что намеревается бороться за новый европейский порядок. А значит эта война чудовищна»[477].

Другим офицерам Штауффенберг говорил, что «евреев массово расстреливают» и «нельзя допустить, чтобы эти преступления продолжались». Он был в такой ярости, что даже тираноубийство казалось ему оправданным. Германия не может и не должна выиграть войну, настаивал он, потому что это позволит Гитлеру продолжать убивать евреев и творить другие ужасы[478]. С этого момента он все чаще и активнее высказывался о правомерности тираноубийства – «почти на каждой прогулке». «Пора какому-нибудь офицеру, – с горечью говорил он, – заявиться с пистолетом и пристрелить этого грязного предателя». В разговоре с другим разочарованным офицером после отстранения Гальдера в 1942 г. он заметил, что нет смысла говорить Гитлеру правду. «Если его не убрать, никакие принципиальные изменения невозможны. Я готов это сделать». Это признание свидетельствовало о новом резком сдвиге в его образе мыслей. Теперь в центр уравнения Штауффенберг ставил себя, а не только генералов и фельдмаршалов. Он готов был взять на себя ответственность[479].

В то время Штауффенберг действовал как одинокий волк, не имея какой-либо поддержки. Он все чаще говорил коллегам, что военные глупости Гитлера приведут Германию к катастрофе, а его преступления запятнают имя страны на многие поколения. «Мы сеем ненависть, которая однажды достанется нашим детям», – сказал он в отчаянии одному из старших офицеров[480]. Все было напрасно. Многие представители Верховного главнокомандования согласились с ним в целом, но упирались в многочисленные практические сложности: время еще не пришло, нельзя предавать свою страну во время войны, фронт может рухнуть, может разразиться гражданская война, плюс – что очень важно – офицеры приносили присягу, которая лично связала каждого из них с фюрером узами верности[481].

Штауффенберг не знал, да и не мог знать, что рядом с ним действует основная сеть Сопротивления. Тресков и другие ее члены наблюдали за ним со стороны, не посвящая в свои планы[482]. В таком полицейском государстве, как нацистская Германия, в общении требовалось проявлять крайнюю осторожность. Здесь видна абсолютная важность сетевой структуры. Если бы Штауффенберг присоединился к заговору в 1942 г., он, скорее всего, оказался бы где-то на задворках восточной группировки Трескова. Со временем он стал бы важным человеком в подполье, но лидером в 1942 г. он точно бы не стал, поскольку центр все еще занимали сильные фигуры вроде Остера. Чтобы Штауффенберг в конце концов очутился на месте руководителя, центр необходимо было расчистить. До этого оставалось чуть меньше года.

Раздосадованный и усталый Штауффенберг понимал, что у него ничего не вышло. Он не смог убедить старших офицеров присоединиться к нему и не смог создать собственную сеть, ситуация была опасная, и он знал, что ставит под удар всю свою семью. Однажды он попытался склонить на свою сторону какого-то офицера и получил холодный и сердитый ответ. Отчитавший его офицер потребовал записать разговор «для дальнейшего разбирательства»[483]. В декабре 1942 г. Штауффенберг попросил о переводе из Генерального штаба, чтобы на некоторое время спрятаться на фронте.

В феврале 1943 г. только что произведенный в подполковники Клаус приступил к исполнению новых обязанностей – его назначили начальником штаба дивизии в Северной Африке. В конце месяца он прибыл в расположенный в Тунисе штаб генерал-майора Фридриха фон Бройха, также критически относившегося к режиму. Штауффенберг всегда радовался пребыванию на фронте. «Как освежает оказаться там, – писал он командующему 6-й армией Паулюсу за семь месяцев до того, как тот попадет в плен, – где бросаются в бой без колебаний и жертвуют собой без жалоб… в то время как вожди, то есть люди, которые должны служить примером, грызутся за престиж и никак не могут возвыситься до уровня, которого требует от них ответственность за жизни тысяч людей»[484]. Штауффенберг сбежал из центра на периферию. Если бы он этого не сделал или если бы позже перебрался в Италию, на Балканы или в Грецию, то, вероятно, никогда бы больше не встретился с заговорщиками. В неменьшей степени, чем своим талантам и внутренней эволюции взглядов, началом своей подпольной карьеры он был обязан простому случаю.

«Мундир Штауффенберга еще не выцвел под африканским солнцем, – пишет Петер Хоффманн. – И он все еще часто казался новичком, но это впечатление выгорело быстрее, чем цвета его мундира»[485]. Осенью 1942 г. обстановка в Северной Африке осложнилась, поскольку силы «оси» уже перешли к обороне. После поражения в сражении при Эль-Аламейне немецкие и итальянские войска под командованием фельдмаршала Эрвина Роммеля оказались отброшены в Ливию. В ноябре того же года объединенные британские и американские войска высадились в Северной Африке, чтобы зажать немцев в клещи. Союзники под командованием генерала Эйзенхауэра намеревались уничтожить Африканский корпус