Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

недооценен. Одной из самых насущных проблем, с которыми столкнулась Британия в начале войны, была угроза магнитных мин. ARL начала работу по разработке систем размагничивания для нейтрализации магнитных полей наших кораблей и, таким образом, их защиты. Без действительно эффективной системы наша способность сражаться в 1940 году была бы серьезно под вопросом.

Например, в Дюнкерке тысячи мин усеяли мелководье у побережья. Гитлер был убежден, что это предотвратит любую массовую эвакуацию британских войск. Баттеруорт знал, что немецкие мины действуют только на северный полюс вниз, и предложил намагнитить наши корабли южным полюсом вниз, чтобы корабли отражали мины. Адмиралтейство приступило к масштабной программе изменения магнитного поля всех кораблей, идущих в Дюнкерк. Результатом стало то, что ни одно судно не было потеряно из-за мин.

В суматохе войны у молодых людей не было иного выбора, кроме как погибнуть. Вскоре после Дюнкерка мне и другому молодому ученому ARL, Рэю Госсейджу, дали задание размагнитить линкор «Принц Уэльский». Судно стояло в сухом доке в Розайте, и его следующий рейс должен был доставить Уинстона Черчилля на Атлантическую конференцию с Рузвельтом. Она была построена на верфи в Белфасте. Из-за чего его магнитное поле распространялось вокруг корпуса, а не имело четкой направленности. Первоначальное размагничивание оказалось неудачным, и оно считалась крайне небезопасной в своем нынешнем виде.

Госсейдж и я разработали импровизированную систему отключения намагничивания корабля, намотав гигантскую катушку вдоль корабля. Затем мы включили ее, подключив к батарее подводной лодки. На организацию всей операции ушло несколько дней, и в ней участвовал весь экипаж корабля. Когда мы наблюдали из сухого дока в Розайте, сотни мужчин работали в унисон с нашими командами, хотя нам обоим было едва за двадцать.

Наука в военное время — это часто случай импровизации с имеющимися материалами, решения проблемы как можно лучше в данный момент, вместо того чтобы планировать на десять или пятнадцать лет вперед, когда может быть слишком поздно. Война сформировала мой дальнейший подход к технической разведке. Это научило меня ценности импровизации, а также показало, насколько эффективными могут быть операции, когда люди действия прислушиваются к молодым людям, верящим в практическую науку изобретательства. К сожалению, к концу войны это отношение практически исчезло; мертвая рука бюрократов начала выдавливать жизнь из Англии.

Начиная с 1942 года, я работал над первыми системами обнаружения сверхмалых подводных лодок. Они успешно использовались для защиты гаваней во время высадки сил союзников в Северной Африке, а затем в Северо-Западной Европе.

Технические проблемы размагничивания подводной лодки намного сложнее, чем проблемы размагничивания корабля, но в конце концов я обнаружил, что электромагнит, размещенный по всей длине подводной лодки и подпитанный нужным количеством тока, нейтрализует петли подводных детекторов на морском дне.

К концу войны курс моей жизни безвозвратно изменился. Хотя сельское хозяйство оставалось моей первой любовью, мне явно было суждено к нему не возвращаться. Вместо этого я участвовал в послевоенном конкурсе научной гражданской службы под председательством Си Пи Сноу. Он был разработан для отбора лучших ученых из сотен, набранных во время войны. Я сдал тест, набрав 290 баллов из 300 возможных. Баттеруорт тепло поздравил меня. Все эти ночи, проведенные за учебниками, наконец-то окупились, хотя заслуга в основном принадлежала ему.

Мой отец вернулся в компанию Marconi в качестве главного инженера в 1946 году, и в том же году я начал работать главным научным сотрудником в исследовательской лаборатории электроники сервиса. В течение следующих четырех лет мы тесно сотрудничали друг с другом, судебные процессы 1930-х годов были невысказанной связью между нами, пока телефонный звонок сэра Фредерика Бранд-Ретта в 1949 году не привел МИ-5 в мою жизнь.

Глава 3

Через несколько дней после той первой встречи в офисе Брандретта в 1949 году мне позвонил Джон Тейлор и пригласил меня в Лондон. Он предложил Сент-Джеймс Парк, и мы встретились на мосту перед Букингемским дворцом. Мне показалось странным заниматься делами национальной безопасности, прогуливаясь среди пеликанов и уток, время от времени останавливаясь, чтобы поразмыслить, глядя на наши отражения в бассейне.

Тейлор был маленьким мужчиной с усиками карандашом и серым, резковатым лицом. Он был одним из офицеров связи Монтгомери во время североафриканской кампании, и хотя сейчас работает техником Главного почтового управления, он сохранил свою резкую военную выправку. Он руководил техническими исследованиями, какими они были, для МИ-5 и МИ-6 из своей лаборатории в Отделе специальных расследований Главного почтового управления в Доллис-Хилл. Тейлор убедился, что я знаю, что он главный. Он прямо сказал мне, что, помимо одного краткого визита в штаб-квартиру МИ-5 в Леконфилд-хаус, чтобы встретиться с полковником Каммингом, мне пришлось бы действовать через него как посредника. Тейлор не поощрял дискуссию об «офисе»; он просто объяснил, что мне будет присвоен титул «внешнего научного консультанта» и что мне не будут платить за выполнение моих обязанностей. В течение нескольких лет мы продолжали встречаться в Сент-Джеймс Парк примерно раз в месяц, чтобы обсудить письменные отчеты по техническим вопросам, которые я отправлял К. У. Райту, секретарю комитета Брундретта. (Позже Райт стал заместителем секретаря в Министерстве обороны).

Мы с Тейлором разделили техническую работу. Главное почтовое управление продолжало исследования в области инфракрасного обнаружения. Я начал использовать ресурсы исследовательской лаборатории для разработки новых микрофонов и изучения способов получения звуковых отражений от офисной мебели. Я уже был знаком с техническими принципами резонанса по своей работе в противолодочной авиации. Когда звуковые волны сталкиваются с натянутой поверхностью, такой как окно или картотечный шкаф, создаются тысячи гармоник. Хитрость заключается в том, чтобы определить точку, в которой присутствует минимальное искажение, дабы звуковые волны можно было воспринимать как понятную речь.

Однажды в 1951 году мне позвонил Тейлор. Его голос звучал явно взволнованно.

— Нас опередили, — сказал он, задыхаясь. — Мы можем встретиться сегодня днем?

Я встретил его позже в тот же день на скамейке в парке напротив Министерства иностранных дел. Он описал, как один из дипломатов в нашем посольстве в Москве слушал приемник WHF в своем кабинете, который он использовал для мониторинга полетов русских военных самолетов. Внезапно он услышал, как британский военно-воздушный атташе громко и четко говорит в своем кабинете. Осознав, что атташе каким-то образом прослушивается, он быстро сообщил об этом в Лондон. Мы с Тейлором обсудили, какой тип микрофона может быть задействован, и он договорился с инженером дипломатической службы радиосвязи по имени Дон Бейли провести расследование. Я проинформировал Бейли перед его отъездом в Москву о том, как лучше всего обнаружить устройство. Впервые я начал понимать,