По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

«нескладно немного». Но ведь как это хорошо, что мать узнает о пропавшем единственном сыне. Он не пропал, он жив и даже по-прежнему пишет, пускай неуклюжие, но бодрые и задорные стихи. Ради этого я считал себя обязанным любым способом доставить Генкин листочек матери.　

Виктор Стовпенок был во второй бригаде секретарем комсомольской организации. С тех пор как я его видел в последний раз, он окреп, раздался в плечах, загорел. И только проступающие сквозь загар веснушки напоминали о пареньке, который год назад налаживал в Амосовке комсомольское подполье. Теперь его волновал вопрос о комсомольских билетах для тех, кого принимают в комсомол здесь вот, во вражеском тылу. Я должен был разрешить в Москве и этот вопрос.　

Карманы мои распухли от писем, и чуть ли не полтетради заполнил я, записывая поручения на Большую землю. Такие поручения были почти от всех бойцов и командиров. И невольно в голову мне пришла мысль, что это вот они и посылают меня в Москву как своего вестника, как почтальона. Сначала это показалось смешным, а потом подумалось: верно, я и есть их посланец, их представитель. Но, конечно, не эти отдельные письма — главное. Перед вылетом на Большую землю надо снова обсудить нашу общую работу, все учесть, все взвесить, собрать как можно больше материала для моего доклада в центре. Надо подвести итоги двухлетней борьбы, сделать какие-то серьезные выводы. Об этом я и говорил с Каплуном, с его замполитом Франкевичем и с начальником штаба Гончаруком.　

* * *　

К северо-востоку от Жадени раскинулись труднопроходимые болота: ни зимой, ни летом не проведешь по ним лошадей и подвод не протащишь. Объезжать их не хотелось, и мы пошли прямо, пешком, рассчитывая найти лошадей на Мерлинских хуторах. Свою гнедую венгерку я оставил Степану Павловичу на сохранение (то-то он обрадовался!), а лошадей, предназначенных в подарок Черному, послал кружной дорогой, доверив это дело Адаму Левковичу, молодому разведчику второй бригады. Самим нам никаких проводников не требовалось — мы уже бывали здесь и уверенно находили дорогу от холмика к холмику по вязким тропкам, по кладкам, по жердочкам, среди калужин затхлой й ржавой воды, среди чахлых засыхающих березок.　

Мерлинские хутора тоже разбросаны между болот. Бедные хаты на скудных землях. Лошадей здесь не нашлось. Староста приказал запрячь семь пар волов в скрипучие арбы, и мы потянулись, как, бывало, тянулись чумаки, наши далекие предки, возвращавшиеся с солью от Перекопа.　

— Цоб-цобе!　

Медленная скрипучая езда. Пешком — быстрее. Но мы уже устали и, чтобы сохранить силы, километров восемнадцать выдерживали эту пытку, пока в какой-то заброшенной деревушке нам не удалось раздобыть лошадей.　

Через Припять переправились беспрепятственно. Перейти железнодорожную линию оказалось сложнее. Разведчики из группы содействия, которая еще в ноябре была организована нами в Вильче, сообщили, что фашисты уже знают о нашем походе и готовятся встретить нас. Из Микашевичей и Житковичей в помощь железнодорожной охране прибыло три шуцманских батальона. Высланная мной дополнительная разведка подтвердила, что шуцманы занимают дзоты и временные окопы у полотна, устанавливают станковые пулеметы.　

Пятьдесят человек — и три батальона. Тактика учит, что для успеха наступательной операции требуется значительный перевес со стороны наступающих, а у нас людей было в пятнадцать или даже в двадцать раз меньше, чем сидящих в обороне фашистов. И все же нам надо было идти, и именно на этом участке — между Житковичами и мостом через Случь.　

С вечера мы подошли вплотную к железной дороге и залегли. Требовалось преодолеть каких-нибудь полтораста метров открытого пространства до леса, черневшего за насыпью, но перед этим лесом ощетинились пулеметами и автоматами невидимые в темноте окопы противника, а слева и справа дзоты грозили фланговым огнем вдоль всей линии.　

Расчет у нас был на неожиданность и быстроту маневра. И еще на то, что враги к концу ночи устанут от напрасного ожидания, бдительность их ослабнет, приближающийся рассвет принесет успокоительные мысли о том, что партизаны не появятся этой ночью или пойдут по другой дороге, и шуцманов сморит сон.　

Мы следили за тем, как погасла вечерняя заря. Собственно, она не погасла, а будто бы переползла светлой полоской над северным краем горизонта к востоку и там, превратившись в утреннюю зарю, снова начала разгораться. Предрассветный ветерок дохнул сыростью болота и леса. Пора! Я поднял руку, и голос мой потонул в дружном «ура!», с которым рванулись мы вперед.　

За этим многоголосым криком, подхваченным и умноженным утренним эхом, я сначала не слыхал даже наших выстрелов. А шуцманы, захваченные врасплох, открыли стрельбу несколько минут спустя. Мы были уже на насыпи. Кто-то вскрикнул. Кто-то выругался: должно быть, ранило. Мы продолжали бежать. И только тогда, когда мы приближались к лесу, заработали фланговые пулеметы. Поздно! Прозевали! Враги, занимавшие окопы прямо перед нами, разбежались, не оказав никакого сопротивления. Вот они, неожиданность и быстрота!　

Правда, за нами была снаряжена погоня, и даже на машинах, но ведь мы пошли не проезжей дорогой, а обычным своим путем — вдоль осушительного канала. Долго доносился до нас рокот немецких автомобилей, и около рыбхоза (на южном берегу Белого озера) шуцманы снова обстреляли нас, но идти дальше в партизанские леса не посмели.　

Никаких потерь, если не считать трех раненых, оставшихся в строю, мы не имели.　

* * *　

От Белого озера до Центральной базы километров восемь — не больше. Шли, как и прежде: по каналу до кривой березы, а там тропой до горелой сосны, но замаскированной охраны тут уже не было и не надо было ударять палкой по сухому дереву. Теперь тут располагалась хозкоманда, устроены были жилые землянки, баня, навесы и загороди для лошадей и коров — партизанское хозяйство разрослось. Управлял этим хозяйством Патык, а старшиной у него был старый Кулундук. Как раз, когда мы пришли, Кулундук привез свежий хлеб из пекарни. Мы привыкли звать его «старый», но он, несмотря на свои пятьдесят с гаком лет, не считал себя стариком. По-прежнему худощавый и очень подвижной, он выглядел свежее, чем прежде, и был даже щеголеват. Бывало, небритая щетина покрывала его щеки, усы свисали на рот; теперь это были не усы, а усики, подстриженные на английский манер; щеки гладкие, костюм аккуратен и чист. Я ему попросту так и сказал:　

— Да вы помолодели за это время. Совсем как жених.　

— Любви все возрасты покорны, — подмигнул Патык.　

А молодящийся старик улыбался, не то польщенный, не то смущенный нашими словами. И только потом мне объяснили:　

— Он за теткой Матреной ухаживает на пекарне. Поэтому