Ру. Эм - Ким Тхюи

У меня был браслет из акрила для зубных протезов — розовый, как десна искусственной челюсти. Он был нашпигован бриллиантами. Родители вшили их также в воротники рубашек моих братьев. Но золота у нас на зубах не было: зубы детей моей матери оставались неприкосновенными. Она часто говорила нам, что зубы и волосы — это «корни» или, может, «начало» любого человека. Мать хотела, чтобы у нас был идеальный зубной аппарат.

Именно поэтому даже в лагере беженцев она умудрилась добыть пару стоматологических щипцов и удаляла нам расшатавшиеся молочные зубы. Каждый раз она размахивала перед нами вырванным трофеем под жгучим малайзийским солнцем.

Фоном для торжественной демонстрации окровавленных зубов служил берег, покрытый мелким песком, и ограждение из колючей проволоки. Мама говорила, что когда-нибудь мне можно будет расширить глаза и не исключено, что удастся исправить оттопыренные уши. Но перед другими структурными несовершенствами моего лица она была бессильна. Поэтому надо было иметь хотя бы идеальные зубы и уж точно не променять их на бриллианты. Она также знала, что, если наше судно перехватят тайские пираты, золотые зубы и моляры с врезанными бриллиантами будут вырваны.

У ПОЛИЦИИ БЫЛ ПРИКАЗ «ТАЙНО» выпускать суда с вьетнамцами китайского происхождения. Китайцы были капиталистами, а значит, противниками коммунистов: другой этнос, чуждый акцент. Инспекторы имели право до последней минуты обыскивать их, обирать, подвергать унижениям. Мы всей семьей сделались китайцами. Сослались на гены моих предков, чтобы уехать с молчаливого согласия полиции.

МОЙ ПРАПРАДЕД СО СТОРОНЫ МАМЫ был китайцем. Во Вьетнаме он оказался случайно в восемнадцать лет, женился на вьетнамке, у них было восемь детей. Четверо назвались вьетнамцами, еще четверо — китайцами. Четверо вьетнамцев, в том числе мой дедушка, занимались политикой и наукой. Четверо китайцев обогатились на торговле рисом. Хоть дедушка и стал префектом, ему не удалось убедить четырех своих китайских братьев и сестер отдать детей во вьетнамскую школу. А вьетнамский клан не говорил на сычуаньском диалекте. Семья поделилась надвое, страна тоже: на юге — сторонники американцев, на севере — коммунисты.

МОЙ ДЯДЯ ЧУНГ, МАМИН СТАРШИЙ брат, выступил проводником, соединившим два культурных клана, два политических лагеря. Кстати, имя его означает «вместе», но я называю его дядюшка Второй, потому что у вьетнамцев с юга есть традиция — вместо имен братьев и сестер говорить, какими по счету они появились на свет, но только начиная с номера два.

Дядюшка Второй, старший в семье, был депутатом и главой оппозиции. Он входил в политическую партию молодых интеллектуалов, представлявшую третий лагерь, — тот, по которому ведут огонь с двух сторон. Проамериканское правительство разрешило появление такой партии, чтобы ослабить всеобщий гнев, чтобы молодые идеалисты не шумели. Дядя сделался видной фигурой в публичном поле. С одной стороны, соратников прельщала его политическая программа. С другой — он хорошо подходил на роль молодого премьера и в глазах избирателей олицетворял надежду на подобие демократии. Он смел границу между китайской и вьетнамской семьями: помогли безрассудный запал и харизма молодого самца. Он был из тех, кто может спорить о влиянии дефицита бумаги на свободу прессы с министром и одновременно обнимать за талию жену последнего, кружась с ней в вальсе, хотя вьетнамские женщины вальс не танцевали.

ВСЕ ДЕТСТВО Я ТАЙНО МЕЧТАЛА быть дочерью дядюшки Второго. Свою дочь Сяо Май он баловал как принцессу, хотя порой много дней подряд не вспоминал о ее существовании. Для родителей Сяо Май была примадонной. Дядюшка Второй часто устраивал домашние праздники. В разгар вечера он прерывал разговоры, усаживал дочь на табурет перед фортепьяно и объявлял вещь, которую она сейчас сыграет. Короткие две минуты исполнения «В лунном свете»[12] для него существовала только эта кукла с пухлыми пальцами, бойко стучавшая по клавишам перед толпой взрослых. Каждый раз я садилась под лестницей, чтобы запомнить поцелуй в нос, которым дядя одаривал Сяо Май под аплодисменты гостей. Он уделял ей всего пару минут внимания, да и то не всегда, но этого оказалось достаточно, чтобы наделить мою кузину внутренней силой, которой не было у меня. Сытая или голодная, Сяо Май всегда решительно командовала старшими братьями и мной.

МЫ С КУЗИНОЙ СЯО МАЙ РОСЛИ вместе. Я проводила время либо у нее, либо у нас вместе с ней. Случалось, что во всем их доме не оставалось ни одного рисового зерна. Если ее родители уходили, прислуга тоже исчезала, нередко прихватив горшок с рисом. А отлучались ее родители часто. Один раз ее старший брат накормил нас старым рисом, слипшимся на дне кастрюли. Чтобы получилась еда, он добавил каплю растительного масла и лук-шалот. Вышла сухая лепешка, мы грызли ее впятером. Зато в другие дни нас заваливали горами манго, лонганов, личи, лионской колбасой и пирожными шу.

Родители моей кузины фрукты выбирали по цвету, пряности — по запаху или просто по настроению. Еду, которую они приносили, всегда окружал ореол праздника, декаданса, ажиотажа. Ни опустевший горшок из-под риса на кухне, ни стихи, которые нам задали выучить, их не волновали. Им хотелось одного — чтобы мы объедались манго, чтобы впивались зубами в эти брызжущие соком плоды, чтобы вертелись юлой или описывали круги вокруг них под звуки «Дорз», Сильви Вартан, Мишеля Сарду, «Битлз», Кэта Стивенса…

У МЕНЯ ЕДА ВСЕГДА БЫЛА приготовлена, прислуга — на месте, а за домашними заданиями следили. В отличие от родителей Сяо Май, моя мама давала нам с братьями только два манго на всех, хотя в корзине оставалась еще не одна дюжина. Если нам не удавалось мирно их поделить, она все отнимала и лишала нас угощения, пока мы не научимся находить компромисс в неравном дележе двух манго на троих. Так что порой меня больше привлекал засохший рис с кузенами.

Я СТАРАЛАСЬ ВО ВСЕМ ОТЛИЧАТЬСЯ от матери до того дня, когда решила поселить в одной комнате двух своих сыновей — притом, что в доме было еще два пустых помещения. Мне хотелось, чтобы они учились поддерживать друг друга, как делали мои братья. Я услышала от кого-то, что смех укрепляет связи, но еще вернее это делает совместное существование и фрустрация, с ним связанная. Стоит заплакать одному, как плачет второй, — видимо, поэтому однажды среди ночи мой сын-аутист осознал наконец, что на свете есть Паскаль, старший брат, которого три или четыре первых года он просто не замечал. Теперь