По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

всего, скинул вещевой мешок и оправил костюм, стараясь догадаться, чем я заслужил такое отношение к себе. Казалось, что он только и выискивает повод, чтобы придраться ко мне. А тут еще он вынул из портсигара папиросу — толстую «пушку», помял немного и как-то по-своему сунул в самый край рта. Я больше суток не курил, даже самосаду не оставалось, а тут «пушка».　

— Дали бы закурить, — сказал я примирительным гоном.　

Он, будто и не слышал, держал в руках портсигар и ожесточенно перекатывал незажженную папиросу во рту. Это начинало злить меня.　

— Ну…　

— Ну, — повторил он по-прежнему резко. — Говоришь, из хозяйства Черного? Из-под Барановичей?　

— Был и под Барановичами, — ответил я, — но вот с осени прошлого года на Украине.　

— Так ты какой же партизан — украинский или белорусский?　

— Сейчас украинский.　

— Эх вы! — сказал он с такой укоризной, словно я невесть какое преступление совершил. — Считаете себя　украинскими, а сидите в Белоруссии, в партизанских районах. Одна только с вами путаница.　

Тут уж и я заговорил так же, как он, резко и грубо. Надо напомнить, что ведь у нас, по ту сторону фронта, не только к Большой земле, но и ко всем людям Большой земли было какое-то особенно теплое отношение. Мы верили им, думали о них, как о родных. И вот первый встречный разрушает своей жестокостью эту веру.　

— Брось болтать! — сказал я. — Мы дело делаем… А ты… сухарь! Папиросы тебе жалко!　

В это время за спиной у меня раздался голос:　

— Закуривайте, пожалуйста!　

Я обернулся и увидел майора в общевойсковой форме, который протягивал мне открытую пачку «Казбека».　

— Вот живой человек! Спасибо!　

И, забыв неприветливого пограничника, я разговорился с новым знакомым. Майор Романов (так его звали) — работник Белорусского штаба партизанского движения — оказался человеком общительным и отзывчивым. Несмотря на то что я не принадлежал к его ведомству, он сам вызвался помочь мне. Достал папирос, проводил в столовую, где мы вместе с ним позавтракали, привел в одну из комнат общежития.　

— Здесь можете отдохнуть. Или, если уж вам так не терпится созвониться со своим центром, оставьте здесь вещевой мешок. Я вижу, он оттянул вам плечи.　

— Нет уж, — ответил я и только поправил лямки, встряхнув на спине свою действительно нелегкую поклажу.　

— А что вам с ним таскаться? — удивился Романов.　

— Я его должен сдать. Здесь ценности.　

— Что за ценности?.. Если не секрет.　

— Это мы собрали на постройку партизанской эскадрильи. Почти полпуда.　

— Ну и сдавайте их. Это и у нас можно сделать.　

Пошли в его служебный кабинет. Он сам позвонил моему начальству:　

— Прилетел Бринский, вызванный вами из немецкого тыла… Что?.. Да, да… У нас, у меня… Пришлете машину?.. Ждать?　

Потом явились два финработника, должно быть, призванные из запаса бухгалтеры каких-нибудь гражданских учреждений, оба высокие, худые, сутуловатые и необычайно серьезные. Гимнастерки сидели на них мешковато, погоны топорщились, кирзовые сапоги слишком по-граждански шаркали по полу. Но зато у них был свой бухгалтерский талант, талант скрупулезной аккуратности. Все, привезенное мной, — кольца, монеты, часы, какие-то безделушки, какие-то стаканчики — они пересчитали и занесли в подробнейший акт. И все удивлялись:　

— Где вы их взяли?　

— Партизаны жертвовали все, что могли. И у фашистов отбирали награбленное.　

— Что же может пожертвовать партизан?　

— А вот хотя бы эти часы.　

— Вы там без часов обходитесь?　

— Без золотых — обходимся.　

* * *

Около полудня подъехала черная щеголеватая «эмочка», и, когда я садился в нее, рядом очутился тот самый неприветливый пограничник, с которым я чуть было не поссорился в курилке. Теперь он держался совсем по-другому.　

— Товарищ… мм… э-э… — Он не знал моей фамилии. — Вы меня извините. Произошло, знаете, недоразумение…　

Не помню, что я ответил, но он не стал для меня приятнее после извинения.　

…Снова московские улицы, но уже дневные, людные, шумные. Много защитных гимнастерок и пилоток; регулировщики на перекрестках; то тут, то там торчат стволы зениток; а у магазинов — очереди. Это приметы военного времени. Но все та же, типично московская, деловитость, торопливость, порядок. И даже как-то странно было, что вот только вчера еще я жил в партизанском лесу, в землянке аэродромной «гостиницы».　

Машина неслась легко, мягко покачивали рессоры, словно хотели убаюкать, успокоить. И я отдыхал, откинувшись на подушки. Отдыхал после нервного напряжения последних суток. Отдыхал после двух лет непрерывной войны. Но что-то тревожное было в этом отдыхе. Ведь там, откуда я прилетел, все горит. И сегодня в столовой я слышал по радио, что немцы начали наступление между Курском и Орлом.

В центре, куда мы приехали, мне тоже сказали:　

— Вы сегодня свободны. Отдыхайте. Приводите себя в порядок.　

И в душевой, куда я отправился в первую очередь, струйки воды тоже, казалось, журчали:　

— Отдыхай!.. Отдыхай!.. Отдыхай!..　

А когда, освеженный, обновленный, одевался во все новое, начиная с белья и кончая галстуком, этот самый галстук доставил мне немало хлопот. Ведь мы, комсомольцы двадцатых годов, не признавали галстуков, а военному галстук был не положен по форме. Теперь пришлось осваивать…　

Вечером пошли в кино с одним из работников штаба. Фильм «Жди меня». Может быть, теперь я воспринял бы его по-другому, но тогда — ведь два года никто из наших партизан не был в кино и я впервые видел эту войну на экране, — тогда он произвел на меня потрясающее впечатление. Словно кусок недавней, буквально вчерашней жизни открылся передо мной. Спутник мой, видя это, заговорил в каком-то слишком уж легкомысленном тоне:　

— Ну что, дядя Петя, наверно, у вас там кино не было? Вот теперь и отдыхайте. Поживите настоящей жизнью. Тут есть хорошие девушки — познакомитесь.　

Так в мирное время разговаривали ловеласы провинциальных, далеких от границы гарнизонов. Это меня обидело.　

— А разве до сих пор я жил ненастоящей жизнью? Чем наша жизнь не настоящая?.. А тут… Пока я тут буду бегать за девушками, моя семья, может быть, без куска хлеба сидит. А за линией фронта погибают мои друзья.　

— Простите… ваша семья… Я не знал, что ваша семья…　

Он покраснел, пытался изобразить на лице своем сочувствие, но видно было, что это ничуть не изменило его представления о так называемой «настоящей» жизни.　

* * *　

На другой день я был представлен генералу — начальнику нашего центра, и доклад мой затянулся до вечера не потому, что я был очень уж многословен, а потому, что генерал хотел знать все новые и новые подробности о нашей работе, о людях, о той обстановке, которая создавалась за линией фронта. Чтобы не отрываться