Из зала — сюда - Борис Васильевич Воробьев

Механизм надувательства освоили и коллеги из районных ячеек общества. Взамен посылаемых в областной центр филькиных отчетов они получали денежные переводы. Естественно, что часть неправедных сумм подносилась благодетельнице Сырохватовой.

Бумажные группы занимающихся росли как поганки после дождя. В одном районе число граждан, твердо решивших научиться держаться на воде, превышало народонаселение, зафиксированное в данной местности последней переписью населения.

Полуяхтов, сам не умеющий плавать, был несказанно рад такому размаху. По водной подготовке широких масс общество уверенно входило с число лидеров, отчего ореол славы падал и на бледное лицо Полуяхтова.

Сейчас в обществе, как после бури, наступила мертвая зыбь. Кроме Феклы Сидоровны, которой вновь пришлось уволиться «по собственному желанию», все участники массового всеобуча по-прежнему занимают руководящие кресла. Они ждут, пока в коридоре утихнут шаги ревизоров, чтобы вновь отдаться безмятежной и непыльной работе по спасению на водах.

И если вам, читатель, придется совершить благородный поступок и спасти утопающего на каком-нибудь водоеме, не спрашивайте, посещал ли он осводовскую школу плавания.

Не надо задавать попавшему в трагедийную ситуацию гражданину бестактных вопросов!

ТУНЕЯДЕЦ АНФАС И В ПРОФИЛЬ

Лет этак пятнадцать назад господствовало мнение: тунеядец лучше всего перевоспитывается в патриархальной деревенской глубинке. Утверждалось, что добродушные, работящие, смирные селяне одним своим трудолюбивым видом пробудят в дармоедах раскаяние и стыд, с чего и начнется перековка. Если бы до наших дней дожил Жан-Жак Руссо, великого старца покоробило бы такое лобовое и сомнительное применение его возвышенных педагогических мечтаний.

Из трех крупных городов в один из колхозов северного района тогда выселили несколько сот лиц обоего пола, которые вели паразитический образ жизни. Грешно было не воспользоваться возможностью своими глазами увидеть процесс возрождения этих блудных сынов и дочерей.

Помню, как поразила меня гробовая тишина в селе Малые Петухи, хотя на дворе стоял солнечный полдень начала робкой уральской весны. Не лаяли обычно громкоголосые деревенские собаки. Лишь ближе к околице бродили какие-то диковинные тени в диковинном же тряпье. На минуту я отлучился из дома приезжих в дощатую будку недалеко от крыльца. Когда вернулся, на кровати не оказалось одеяла и подушки.

— Нечистый их забери, окаянных! — заплакала уборщица. — Надо было вам дверь-то на ключ закрыть… И за что мы терпим муку мученическую. Не люди, а варнаки! Их у нас даже собаки боятся — ишь, попрятались…

— Да кого их-то? — не выдержал я.

— Тунеядцев этих выковыренных! Чистая надсмешка: на двести колхозников триста захребетников. На перевоспитание… да они кого хошь сами перевоспитают. Вы еще, товарищ корреспондент, наглядитесь у нас делов. Каждый день цирк — и насмеешься, и наревешься!

На другой день, выглянув в окно дома приезжих, я обомлел, увидев, как по селу шла в чем мать родила рослая пышнотелая девица, проваливаясь шпильками модных туфель в заснеженную дорогу. Ее остановил пожилой колхозник и начал, по всей вероятности, стыдить.

— А видела я вашу деревню в белых тапочках! — без подготовки, на пронзительной ноте заорала девица. — Ни общества, ни кабака… Я вам сщас представление устрою! — И пошла к правлению колхоза, вся в гусиной коже от легкого морозца.

К моему приезду председатель колхоза уже пережил крушение всех надежд. Он наивно поверил, что из густой толпы подопечных, людей преимущественно не старше тридцати пяти лет, можно выбрать несколько десятков пар рабочих рук — в хозяйстве не хватало доярок, свинарок, механизаторов и просто разнорабочих. Остальных, совсем отпетых лодырей, можно будет послать на лесные делянки или посадить за вязание метелок — их закупали металлургические предприятия и давали хорошие деньги.

Правленцы раздобыли несколько возов бывших в употреблении телогреек, ватных штанов, валенок, устроили для новоселов парадный обед.

Обед тунеядцы съели, одежду ухитрились продать и пропить. Потом в селе пошел дым коромыслом: чуть не каждый день обворовывали магазин и аптеку, тут и там возникали драки.

Работать захребетники, разумеется, не стали. Даже из вязания метелок ничего не вышло: при норме десять штук на брата в день получалось одно произведение на пятерых, лишь отдаленно напоминающее привычную метелку.

Я три дня провел среди этой малопривлекательней толпы, пытаясь найти героя для будущего очерка о животворной силе деревенского труда и оправдать затраченные командировочные. В нескольких бараках, оставшихся от ликвидированного леспромхоза, где теперь жили новоселы, стоял равномерный праздничный гул. Почти каждому густо шли посылки и переводы от безутешных пап и мам, так что одно застолье следовало за другим. Опекающий шумную публику лейтенант милиции с утра до вечера оформлял бумаги на отправку тех, кто уже в первые дни новой жизни успел совершить преступления, в более охраняемые места.

В женском общежитии я встретил упоминавшуюся эмансипированную девицу, на этот раз одетую. Удивительное дело, но она вязала метелку!

— Обалдела я тут, гражданин начальник, — пожаловалась она мне. — С души воротит и от мужиков, и от водки. Для смеха вот учусь веники вязать. Кличут меня Лариской.

Опытный говор у Ларисы. Сразу видно, что прошла огонь, воду и медные трубы.

— Я не гражданин начальник, и вяжете вы не веник, а метелку. Когда на стане прокатывают стальную полосу, метелки бросают под валок — лишний углерод из металла выжигают…

— Да ну! — нисколько не удивилась Лариса. — Мне без разницы, мне лишь бы не слышать, как они орут, — она кивнула на соседний барак. — Скучища, гражданин корреспондент.

Ко многим банальным историям Лариса добавила еще одну, свою собственную. Мать работает директором магазина, отец бухгалтером на овощной базе. После десятого класса в институт не пошла — неохота. Спуталась с такими же несостоявшимися студентами: танцы, рестораны и опять танцы и рестораны. Затем разрыв с родителями, уход из дома, случайные знакомства, первая судимость за кражу шубы в гардеробе… На этот раз задержали в номере гостиницы — и сюда, на перевоспитание…

Эксперимент с перековкой тунеядцев в здоровой сельской среде, как и следовало ожидать, закончился крахом. Позднее председатель колхоза зашел к нам в редакцию и рассказал, что новоселов, слава богу, в Малых Петухах не осталось. Одних за преступления отправили в места заключения, другие вернулись тунеядствовать в родные города. Для села это было благо: гости объели колхоз, дезорганизовали его работу.

И все же Жан-Жак Руссо, пользуясь выражением некоторых ораторов, был где-то прав. Председатель колхоза спросил меня:

— Ларису помните?

— Как же, — заинтересовался я. — Видная девица, и биография у ней шумная.

— Смех смехом, а нашла девка правильную дорогу. Вышла замуж за нашего тракториста. Закрыл тот глаза на все ее