Обнимаю, папа. 20 отцовских писем для поддержки, силы и вдохновения - Сергей Владимирович Парфенов

дороге пьяного водителя, он останавливался у ближайшего поста ГАИ и докладывал сотрудникам марку машины и номер. Я долгое время жила с мыслью, что мой папа – стукач. А однажды, повзрослев, осмелилась сказать ему это в лицо. На что он с невозмутимым видом ответил: „Ты просто пока не понимаешь, какая цена у пьянства: одно неловкое движение, и он убьет других людей: взрослых и детей, которые так хотели жить“».

Мы повторяем друг за другом, осуждая и критикуя этих людей, но забываем одну простую истину: эти люди бегут навстречу страху, рискуют ради незнакомцев и остаются на работе, когда все нормальные люди давно дома. Их обвиняют в равнодушии, говорят, что все они продажные.

Нет. Это не так!

Многие из них стоят на страже жизни.

Молча.

Не ожидая благодарности.

Мы так часто в жизни ждем чуда: что ангел с крыльями сойдет с небес, протянет руку, подаст знак. И не замечаем, что ангелы уже здесь: летят с нами в одном самолете, едут в соседнем купе поезда или ждут за поворотом заснеженной дороги. Настоящие ангелы часто ходят в погонах, носят белые халаты или ждут вызова, чтобы надеть спецснаряжение.

Дорогие мои дети, как бы вы ни были скептичны, как бы ни критиковали систему, как бы мир ни осуждал врачей, полицейских и спасателей – чтите этих людей. Именно они спасают ваших близких, как, например, бригада врачей и молитвы родителей спасли жизнь Индиры. Но об этом позже.

И помните: если с вами случилась беда, но вас спасли, уберегли, отвели от опасности – значит, вы еще не прошли свой путь, не выполнили задачу. Значит, у вас есть цель.

Высшая. Великая.

Называйте ее как хотите: духовным путем, жизненной миссией, божественным предназначением. А о том, как прояснить свое предназначение, и понять, куда, как и с кем идти дальше, – поговорим в следующей главе.

Письмо «Как найти дело жизни»

На вершине священной горы Олимп, утопая в облаках и лучах вечного света, стоят боги и богини. Высокие, мощные, гордые, сперва они ведут неторопливые беседы, полные премудрости. Но спустя несколько минут их взгляды начинают сверкать словно молнии, а голоса греметь как гром.

– Какой еще, нахрен, инженер?! – переходит на крик один из них, плотный, с мозолями на руках. Видимо, потомок Гефеста. – Слесарем пойдет! На станок! Через смену ходишь – 300 рублей в кармане! А инженер пусть себе чертилки рисует за 120!

– Ты что, не понимаешь? Да он горбатым выйдет! – парирует роскошная богиня в золототканном сияющем халате. – Таскать эти болванки всю жизнь – потом ни разогнуться, ни присесть.

– Так! Что вы тут устроили? – вступает главная на этом пантеоне богиня – бабушка Зина. В фартуке, с половником в одной руке и тарелкой щей в другой. Голос у нее такой, что даже соседи замолкают. Баба Зина отметает все идеи моих ближних родственников и заявляет: – Будет баянистом! На свадьбе сыграет и на похоронах. Люди всегда женятся. И умирают тоже – тут гарантия 100 %.

Родители переглянулись. Никто не стал спорить – бабу Зину то ли боялись, то ли уважали. Так и решили: быть мне баянистом.

Я же, сидя на маленькой кухоньке общежития, в разгар споров повелителей моей судьбы спокойно обедал – вот щи, вот хлеб, вот на блюдечке безоблачное будущее.

Восемь лет музыкальной школы прошли по одному сценарию: утром – школьные уроки, вечером – баян. Под занятия мне даже выделили отдельный кабинет. Ну, как кабинет… Балкон. Дверь его плотно закрывалась, чтобы никто не слышал, как я раз за разом повторяю гаммы и разучиваю мелодии. Бабушка была довольна: ее мечта сбылась!

Она тогда еще не подозревала, что мир изменился и на все праздничные мероприятия с ноги зашел технический прогресс. На свадьбах появились диджеи, на похоронах зарабатывали только представители духовного отделения. И то крайне редко.

А вот баянисты доставали свой инструмент разве что на вечерних посиделках с друзьями. Пальцы автоматически играли любую русскую народную и хиты 80-ых. Только вот кому это теперь нужно?

В тот год я, кажется, впервые осознал, что если решения в твоей жизни принимаешь не ты – это плохая тактика. Никакой ответственности, только чувство разочарования, слабости и обиды. Тогда я неосознанно сделал первый шаг, с которого началась моя простая методика по поиску своего дела жизни.

Я достал из нижнего ящика деревянного письменного стола свою секретную тетрадь, уселся поудобнее, насколько это было возможно на шатающемся стуле, и начал записывать мечты. Детально, во всех красках я описывал, к чему я хочу прийти. Все мысли занимал космос – бескрайний, далекий, но такой манящий!

Поэтому в следующий раз, когда меня как преуспевающего, подающего надежды старшеклассника автоматом зачислили в Новочеркасский политехнический институт на кафедру тяжелого атомного машиностроения, я отказался! В Волгодонске строилась атомная станция, завод «Атомаш», и профессия инженера с такой специализацией была бы очень востребована. Но я свой выбор уже сделал, и мечту предавать не собирался. Поэтому записался в аэроклуб – там можно было попробовать себя в роли парашютиста.

В тот день заявки в клуб принимал инструктор-летчик. Говорил красиво. Про небо, про ветер, про то, как земля становится крохотной картинкой.

– Вы будете не просто падать, – говорил он. – Вы будете летать. Это совсем другое дело!

И понеслось: летние сборы, казарма, форма летчика. А дальше – военное училище. Военком глянул на аттестат, понял, что я парень серьезный, и решил: пойдешь в академию Жуковского. Там будущие полковники учатся. Может, и генералом станешь! Голова закружилась от восторга. Я подписал бумаги, а военком с хитрым довольным лицом удалился – положенный план набора он выполнил.

Только вот на сборном пункте в Ростове-на-Дону случился совсем неожиданный разговор. Майор, весь какой-то прокуренный, с въедливыми глазами рассматривал мои документы:

– Военная академия Жуковского? Отличник, значит?

– Так точно, товарищ майор.

– Ну и чему там учиться будешь?

– Летать на самолетах.

Майор усмехнулся, прищурился, затянулся сигаретой:

– Откуда такая информация?

– Военком сказал.

– Понятно. Слушай, Сережа, будешь ты хвосты самолетам заносить, а другие летать будут. В Жуковского нет летчиков. Есть технари. Полковника, может, и получишь, но вот неба не увидишь.

Я начал краснеть, запинаться, говорить про аэроклуб, про прыжки с парашютом. Майор слушал, кивал, потом просто сказал:

– Выбирай: Ставрополь или Армавир?

– Ставрополь… – наобум сказал я. – Просто звучит красиво.

Потертым ластиком майор стер запись об академии Жуковского. Вместо нее написал: «Ставропольское высшее военно-авиационное училище летчиков и штурманов имени маршала авиации Суца».

Когда в августе 1991