Мертвая тишина - Анна Денисова

Из гаража уже бежали Шмель и Сморч. Втроём они скрутили Паука: заломили руки, прижали коленом к земле. Шмель рванул ремень, другой достал верёвку.

— Успокойся, дурак! — рявкнул Шмель, затягивая узлы на запястьях.

Паука подняли, поволокли в дом. Он мычал, пытался брыкаться, но силы уже иссякали.

Филин, всё это время стоявший на воротах, лишь угрюмо наблюдал. Он не сдвинулся с места, даже когда дверь дома захлопнулась за ними. Автомат в его руках оставался неподвижным.

______

Денис в бинокль внимательно наблюдал за особняком и прилегающей территорией. Его взгляд скользил по величественному фасаду с лепниной, частично скрытой разросшимся плющом, по высоким арочным окнам с витиеватыми решётками, по массивным дверям с коваными ручками.

Он отмечал каждую деталь: приоткрытую дверь гаража, тень за углом портика, движение в глубине парадного двора. Бинокль слегка подрагивал в руках — не от волнения, а от усталости: глаза уже начинали слезиться от долгого напряжения.

Дмитрий, не выдержав монотонного ожидания, присел на поваленное дерево и прикрыл глаза, подставив лицо жаркому послеполуденному солнцу. Лучи пробивались сквозь листву, рисовали на земле странную мозаику из света и тени. Воздух был напоён запахом разогретой летней травы и смолы деревьев. Он почти задремал, когда вдруг — несколько резких, оглушительных выстрелов разорвали дневную тишину.

Дмитрий вскинулся, резко выпрямляясь. Сердце застучало в груди, сон как рукой сняло.

— Это что?! — его голос звучал резко, настороженно.

Денис оторвался от бинокля, на мгновение замер, будто прислушиваясь к отголоскам выстрелов, а потом неожиданно хохотнул — коротко, нервно.

— Не поделили что‑то, видимо! — он снова прильнул к окулярам, всматриваясь в сторону парадного входа. — Но стрелял в воздух. Точно. Вижу: двое держат какого‑то… третьего. Тот шатается, руки за спиной.

Дмитрий медленно опустился обратно на ствол дерева, но глаза не закрыл. Он смотрел на игру света и тени на фасаде особняка, мысленно прокручивая варианты.

— Значит, разлад в банде, — пробормотал он. — Это нам на руку.

Денис кивнул, не отрываясь от наблюдения. В бинокле картина прояснялась: трое мужчин тащили четвертого к парадному крыльцу, ещё один стоял у кованых ворот, не двигаясь.

— Один на страже, остальные… — Денис замолчал, считая. — Трое. И того, кого ведут, похоже, связали.

— Пьянство, разборки, самодурство, — Дмитрий вздохнул. — Классика. Может сами друг друга перебьют до нашего прихода.

Солнце стояло в зените, заливая всё вокруг ярким полуденным светом. Тени стали короткими, почти прижатыми к основаниям предметов. Где‑то в кронах деревьев заливалась птица, и этот жизнерадостный щебет резко контрастировал с напряжённой атмосферой.

Денис опустил бинокль, потянулся к рюкзаку за водой. Руки чуть дрожали — не от страха, а от адреналина, от ощущения, что что‑то вот‑вот сдвинется с мёртвой точки.

— Что дальше? — спросил он, не глядя на Дмитрия.

— Ждём. — ответил Дмитрий, наконец закрывая глаза от яркого солнца.

Яна охрипла — голос сорвался на сиплый шёпот, будто кто‑то вырвал из горла последние звуки. Она больше не могла кричать, лишь беззвучно раскрывала рот, пытаясь выдавить хоть стон, но вместо этого лишь судорожно втягивала воздух. Слезы лились непрерывным потоком, застилая глаза, капая на холодную деревянную поверхность пола.

Она снова рванулась, пытаясь разорвать путы, но кожаные ремешки лишь затягивались всё туже, врезаясь в содранную кожу запястий и щиколоток. Кровь тонкими струйками стекала по предплечьям, оставляя липкие следы на досках. Боль уже не ощущалась — только глухое, всепоглощающее отчаяние.

Алина перестала кричать. Как и Юлька. Их молчание было страшнее любых воплей. Воображение Яны рисовало страшные картины: искаженные лица подруг, их мертвые тела, слёзы, смешивающиеся с кровью. Она захлёбывалась рыданиями, всхлипывая так, что грудь ходила ходуном, а горло горело огнём.

За стеной продолжал биться Пашка. Его крики то затихали, то вспыхивали с новой силой — он звал её, хрипел что‑то неразборчивое, потом снова начинал колотить в стену, пока, видимо, не выбивался из сил. Затем — снова: удары, ругань, мольбы, тишина. Этот бесконечный цикл сводил с ума.

Юрка молчал. Его молчание было особенно пугающим — в нём чувствовалась обречённость, будто он уже смирился с тем, что происходит.

Яна оглохла от собственных криков и от воплей Пашки. Звуки доносились как сквозь толщу воды — приглушённые, размытые, будто кто‑то плотно заткнул уши ватой. В этой звуковой каше она едва различала периодические всхлипывания Кати.

— Пожалуйста, нет! — выкрикивала она время от времени, и каждый её возглас резал слух, напоминая о том, что кошмар продолжается.

Потом закричала Дашка. Так же пронзительно, как Юлька, — высоким, надрывным голосом, от которого внутри всё сжималось. Дашка… Самая мелкая в классе, всегда с двумя смешными хвостиками, широко распахнутыми наивными глазами, вечно улыбающаяся, доверчивая. Яна мысленно видела её лицо — испуганное, заплаканное, искажённое болью и ужасом.

Яна обессиленно лежала, зажмурив глаза, слушая, как Дашка кричит. Её голос то срывался на хрип, то звучал громче, то переходил в сдавленные всхлипы. Наконец она замолчала. Тишина, наступившая после её криков, была тяжелее всего.

В комнате пахло потом, кровью, страхом и мочой. Этот запах смешивался с другими, создавая тошнотворный, удушающий коктейль.

За окном продолжался день. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в ставнях, рисовали на полу резкие геометрические узоры. Свет казался издевательски чистым и тёплым. Где‑то за стенами дома щебетали птицы.

Этот контраст — мирная, солнечная реальность снаружи и ад здесь внутри — бил по сознанию сильнее любых криков. Яна смотрела на блики света, пытаясь ухватиться за них, представить, что она там, на улице, под этим добрым солнцем. Но холод пола, врезающиеся в кожу ремешки и запах крови неумолимо возвращали её в реальность.

Солнце медленно смещалось по небосводу, меняя угол падения лучей. Тени в комнате становились длиннее, вытягивались, словно тёмные щупальца, подбирающиеся к ней всё ближе.

Катя кричала дольше всех. Её голос, сначала пронзительный и надрывный, постепенно превратился в сплошной, бессловесный вопль — не мольбу, не просьбу, а чистый, необузданный крик отчаяния и боли. Он то срывался на хрип, то вновь набирал силу, эхом отражаясь от стен, проникая в каждую щель, в каждую трещину сознания Яны.

Яна потеряла счёт времени. Ей казалось, что это длится уже целую вечность — бесконечная череда криков, рыданий, ударов, тишины и снова криков. Она лежала, чувствуя, как холод пола пробирает до костей, как кожа липнет к доскам от пота и крови, как каждая мышца ноет от напряжения. Но физическая боль