Четвертый рубеж - Максим Искатель

Максим смотрел в прицел "Тигра", его палец лежал на спуске. Видел, как командир на переднем снегоходе (не Степан — гораздо старше, с седой бородой до груди, в меховой шапке) поднял руку, останавливая колонну. Увидел, как тот указал биноклем на жёлтую бочку на другом берегу, его глаза загорелись жадностью — "Топливо!"

Увидел, как человек кивнул подчинённым, скомандовал: "Проверить лёд!"

Увидел, как первый грузовик медленно, осторожно съехал на лёд, колёса скрипели по замёрзшей поверхности, люди в кузове держались за борта.

Сердце Максима билось ровно. Ни быстрее, ни медленнее обычного. Он ждал, шепча: "Ближе… ещё ближе".

Первый «ЗИЛ» прошёл десять метров. Двадцать. Тридцать. Лёд держал, но под ним уже слышался лёгкий треск — предвестник, как шёпот смерти.

На тридцать пятом метре лёд под правым передним колесом треснул — сначала тихо, как шёпот, потом громко, как выстрел из пушки. Трещины побежали паутиной.

Машина накренилась. Водитель дал по газам — поздно. Двигатель взревел в панике, колёса забуксовали.

Лёд проломился сразу под всей машиной. «ЗИЛ» ушёл в чёрную воду почти мгновенно, только кабина торчала секунду-другую, люди кричали, хватаясь за края, вода хлестала фонтанами. Потом и она скрылась в водовороте. Вода вспенилась, пар поднялся от холода, смешиваясь с криками тонущих.

Крики, паника, выстрелы в воздух. Люди прыгали с бортов, скользили по льду, кто-то падал в полынью.

Второй грузовик попытался дать задний ход — но тоже провалился, только уже не полностью, а по кабину. Люди полезли наружу, цепляясь за обледенелые края, кто-то тонул, крича о помощи, руки цеплялись за лёд.

Тут рванули растяжки с гранатами Миллса — три хлопка подряд, яркие вспышки, дым клубами взвился над рекой, осколки засвистели.

Колонна дрогнула. Кто-то начал стрелять по берегу — беспорядочно, в белый свет, пули свистели в воздухе, рикошетя от деревьев, одна ударила в ель рядом с позицией.

Максим поднял руку — сигнал.

Три «Максима» заговорили одновременно.

Не длинными очередями — короткими, точными, по три-четыре выстрела, как и учил. По колёсам, по капотам, по фарам. По тем, кто пытался организовать сопротивление, бегая по льду в панике.

Екатерина нажала на спуск впервые в жизни. Пулемёт задрожал в её руках, отдача толкнула в предплечие, как удар молота. "Боже, что я делаю?" — мелькнуло в голове, слёзы навернулись, но она держала ритм: три выстрела — пауза, три — пауза. Сомнения ушли, сменившись фокусом. Её лицо было мокрым от пота и слёз, но руки не дрожали — адреналин взял верх.

Максим стрелял из "Тигра" — точные выстрелы в двигатели, в командующих. Каждый патрон — как приговор, эхом разносился по долине. Один выстрел — снегоход заглох, другой — командир осел.

Через две минуты всё было кончено. Лёд покрылся трещинами, тела и машины тонули, крики затихали, эхом отражаясь от склонов.

Не было добивания раненых. Не было трофеев. Только тишина и чёрные пятна на льду, где вода смешалась с кровью и маслом.

* * *

Они не стали подходить ближе, чтобы не рисковать — раненые и затаившиеся могли стрелять.

Собрали пулемëты, спустились к машинам, завели моторы и поехали дальше — уже не петляя, а по прямой, старой трассе. Снег хрустел под колёсами, ветер заметал следы. Ночь опускалась, звёзды мерцали холодно.

Николай молчал всю дорогу, куря самокрутку за самокруткой. Потом, когда уже стемнело, тихо спросил:

— Это было необходимо?

Максим долго не отвечал, глядя на дорогу, освещённую фарами.

— Нет, бать. Это было неизбежно. Они шли за нами, за нашим домом. Если бы дошли — конец всему.

Екатерина сидела сзади, её руки всё ещё дрожали от отдачи пулемёта. "Я стреляла… убила", — думала она, и слёзы текли по щекам. Ужас сжал сердце: лица, крики, кровь на льду. "Господи, прости меня грешную. Но… я спасла семью". Она молилась про себя, прося прощения и сил.

— Но теперь нас будут бояться, — добавил Максим почти шёпотом. — А не просто хотеть ограбить. Это даст время на укрепление дома.

Николай кивнул — медленно, тяжело.

— Тогда едем домой, сын. Там нас ждут. И расскажем им, что второй рубеж пройден. Но цена… высокая.

УАЗ и «Нива» шли вперёд, оставляя за спиной дымящуюся реку, мёртвую колонну и ещё один рубеж, который им пришлось перешагнуть. Последний перед настоящим домом. Тайга вокруг казалась спокойнее, но они знали: мир изменился навсегда. Впереди ждало воссоединение, но и новые вызовы.

Глава 6. Зародыш мира

* * *

УАЗ и «Нива» подкатили к родной девятиэтажке глубокой ночью, когда даже тени от луны казались вмёрзшими в лёд. Они подъехали тихо. Просто заглушили моторы у разобранного сектора забора, и тишина, густая как вата, поглотила шум моторов.

Первой навстречу выскочила Варя. Она не бежала — вышла из темноты подъезда, закутанная в платок, с обрезом на перевес. Увидела силуэты — знакомые, родные, но изменившиеся, словно выточенные из того же морозного гранита, что и дорога. Слов не было. Она подошла к Максиму, положила ладонь ему на щёку, обветренную до жёсткости наждака. Потом посмотрела на Бориса — её мальчика, с лицом, на котором детская округлость навсегда сменилась резкими, мужскими чертами. Потом обняла Екатерину, и та, сильная, несгибаемая Катя-пулемётчица, на минуту прижалась к ней, как к сестре.

— Живы, — хрипло констатировал Николай, выгружая в первую очередь клетки с живностью. Его голос прозвучал громко в этой тишине. — Все живы. Теперь бы не околеть на пороге.

Максим с Борисом разгружали и заносили в подъезд привезённое добро.

Дети ждали внутри, на четвёртом. Мила стояла у двери, закусив губу до белизны, в руках — аптечка. Андрей ёрзал за ней, пытаясь выглянуть, но удерживаемый её жестом. Когда вошли, он не бросился на шею, а замер, увидев кровь на повязке отца и пустые, уставшие глаза Бориса.

— Дедушка! Бабуля! И Барсик с вами?! — крикнул он наконец, и это всех встрепенуло.

Началась семейная суета. Екатерина, отпустив кота и поставив на пол клетку с наседкой, скинула тулуп и сразу направилась на кухню — её территорию, её способ вернуть миру ось. Кот по хозяйски пошёл обследовать свои новые владения. Николай, поздоровавшись с внуками крепким, молчаливым объятием, пошёл за Максимом — осматривать укрепления, кивая одобрительно при виде каждой заваренной решётки, каждой продуманной детали. Он видел дело рук сына и понимал его цену в этом мире.

Ужинали спокойно, чувствовалась общая усталость. Даже Андрей не шутил. Ложки звенели о тарелки, пар от картофельного пюре и бефстроганова из марала поднимался к потолку. Максим ел