Четвертый рубеж - Максим Искатель

Мила задумалась, закусив губу. — Если использовать «спящий режим» и активацию по движению… Да. Передатчик будет слабым, нужен будет ретранслятор.

— Вот, — Максим ткнул пальцем в карту. — На крыше вот этой шестнадцатиэтажки, в трех километрах отсюда. Идеальная точка для ретранслятора. Он покроет всю долину. Борис, Семён — ваша задача. Проберетесь туда, установите.

— А я? — спросил Денис. — Я не собираюсь отсиживаться. Я связист. Я могу помочь с настройкой антенн, с шифрованием канала.

Максим посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Хорошо. Пойдешь с ними. Но под присмотром Бориса. Один неверный шаг, Денис, и ты останешься на той крыше. Навсегда.

* * *

Пока мужчины планировали войну, женщины занимались миром. Варя и Анна перебирали трофейную одежду. Бушлаты, термобелье, перчатки. Вещи, снятые с мертвых, пахли холодом и чужим потом.

— Надо все выморозить на балконе, потом простирать с щелоком, — деловито говорила Анна, складывая одежду в стопки. Она уже не была той запуганной женщиной из подвала. Работа, чувство собственной нужности возвращали ей достоинство.

Варя кивнула, но ее руки двигались медленно. Она взяла в руки бушлат, на внутреннем кармане которого была нашита бирка: «Рядовой В.С. Петренко». Она представила себе этого Петренко — молодого парня, которого, возможно, мобилизовали силой, пообещав еду для его семьи. И вот теперь его бушлат будет носить Борис или Семён.

— Мне страшно, Максим, — сказала она вечером, когда они остались одни в своей комнате. — Мы побеждаем, но… мы становимся как они. Мы забираем вещи мертвых, мы говорим о людях как о «ресурсах», мы взрываем мосты. Где та черта, за которой мы перестанем быть собой?

Максим обнял ее, прижал к себе. От него пахло морозом и металлом. — Черта — здесь, — он коснулся пальцем ее груди, там, где билось сердце. — Пока мы помним, ради чего все это. Ради того, чтобы Андрей и Мила не знали, что такое голод. Ради того, чтобы мы могли сидеть вот так, вдвоем, в тепле. Мы не становимся ими, Варя. Мы используем их методы, чтобы защитить наш мир, в котором их методам нет места. Мы — броня. А ты — сердце. Если броня заржавеет, нас сомнут. Но если остановится сердце, броня станет просто грудой бесполезного железа.

Он помолчал, затем добавил — Я отправил Семёна на крышу не только за ретранслятором. Я хочу, чтобы он посмотрел, можно ли там, наверху, разбить вторую теплицу. Большую. Чтобы у нас были овощи не только для себя, но и для… для тех, кто может прийти потом.

Варя подняла на него глаза. В них стояли слезы, но теперь это были слезы понимания. Он воевал не за выживание. Он воевал за будущее.

* * *

На следующую ночь, когда Борис, Семён и Денис уже готовились к вылазке, трофейная рация снова ожила. Но на этот раз это был не приказ.

— «Архитектор», я «Зевс», — голос Гриценко был спокоен и даже, как показалось, уважителен. — Вызываю на переговоры.

Максим, находившийся у пульта, замер. Он жестом показал Миле включить запись. — Я слушаю, — ответил он.

— Ты показал себя хорошим тактиком. Ты ценишь ресурсы и умеешь считать. Я тоже. Мы с тобой одной крови, «Архитектор», просто цели у нас разные. Ты строишь ковчег для своей семьи. Я строю государство для всех, кто выжил.

— Ваше «государство» начинается с грабежа и расстрелов, — холодно заметил Максим.

— Это издержки. Хирургия. Чтобы спасти организм, приходится отрезать пораженные части. Я предлагаю тебе сделку. Ты становишься главным инженером моего «Государства». Твоя крепость — научный центр. Твоя семья — в полной безопасности, под моей защитой. Ты получаешь неограниченные ресурсы для своих проектов. В обмен — лояльность и подчинение.

— А что, если я откажусь?

— Тогда, «Архитектор», я перестану играть в тактику. Я признаю твою территорию зоной эпидемии. Оцеплю ее, перекрою все подходы. И буду ждать. Через месяц у вас кончится солярка. Через три — еда. Ваши дети начнут болеть. И вы сами приползете ко мне. Или сдохнете в своей бетонной коробке. Я не буду вас штурмовать. Я вас просто вычеркну. Подумай. У тебя есть 24 часа.

Связь прервалась.

В комнате повисла тяжелая тишина. Предложение Гриценко было дьявольски умным. Он предлагал Максиму все, о чем тот мечтал: ресурсы, безопасность, возможность строить. Но цена была — свобода. Превращение из хозяина своей судьбы в винтик чужой, безжалостной машины.

— Он лжет, — первым сказал Борис. — Он просто хочет заманить нас в ловушку.

— Нет, — покачал головой Николай. — Он не лжет. Он именно так и поступит. Блокада — это классика. Медленно, но верно. И это страшнее штурма.

Все посмотрели на Максима. Он стоял, глядя на карту, на очерченный им «нулевой периметр». Гриценко предложил ему выбор не между войной и миром, а между быстрой смертью в бою и медленным угасанием в осаде.

— Вылазке быть, — твердо сказал Максим. — Мы поставим ретранслятор. И мы поставим еще три наблюдательных поста. Мы должны видеть и слышать дальше, чем он. Мы не будем сидеть в осаде. Мы превратим его блокаду в нашу охотничью территорию.

Он повернулся к Денису. — Твой «Зевс» думает, что он бог. Но даже боги бывают слепы и глухи. Наша задача — вырвать ему глаза и уши.

* * *

Прощание перед вылазкой было коротким. Борис, Семён и Денис, одетые в белые маскхалаты, с рюкзаками за спиной, стояли у выхода.

— Будь осторожен, сынок, — сказала Екатерина Борису, перекрестив его. — Пап, мы справимся, — Борис посмотрел на Максима. В его взгляде уже не было юношеского азарта, только холодная решимость.

Максим кивнул. — Ваша задача — не вступить в бой. Установить оборудование и вернуться. Вы — наши глаза. Не рискуйте.

Когда они скрылись в ночи, Максим подошел к мониторам. Три маленькие точки двинулись от дома, растворяясь в снежной мгле. Теперь все зависело от них.

Он посмотрел на оставшихся. На жену, на отца, на детей. Они были его крепостью. А он был их стеной. И эта стена только что дала трещину. Не от вражеского снаряда. От простого, ядовитого вопроса, заданного по радио: «Чего стоит твоя свобода, Архитектор?»

Ответа он пока не знал. Он знал только, что цена будет высокой. И платить ее придется не только ему. Взяв со стола паяльник и схему нового устройства, он углубился в работу. В мире, где рушились идеологии, единственной опорой оставалась логика и физика. И он собирался использовать их законы до самого конца.

* * *

Город за пределами их двора был другим. Не