Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

— Небольшая перестановка в программе, — ответил Беккер, не отрывая взгляда от бумаг. — Ничего катастрофического, мистер Брэдфорд. Коммерческая целесообразность. Вы же понимаете, как это бывает?

— Не совсем, — Джек почувствовал учащение сердцебиения.

Хоукс на секунду замер у доски. Джек проследил его взгляд и увидел собственными глазами то, что до этой минуты было для него лишь смутным подозрением. В графике вечера, в строке главного боя супертяжёлого веса, значилось: «Романо — Монтгомери». Ни слова про Дойла.

— Где мой боец? — спросил Джек ровным голосом, хотя внутри у него уже начинало холодеть.

Беккер вздохнул, отложил ручку и наконец посмотрел на него в упор.

— Ваш боец остаётся в резерве. Сегодня в главном событии выходит местный парень — Люк Монтгомери. Против Винсента Романо. Публика хочет видеть своих. Это Нью-Йорк, мистер Брэдфорд, здесь любят болеть за земляков.

— У меня контракт, — дрожащие пальцы Джека полезли в портфель, — подписанный вашим агентством три недели назад. Рэй Дойл в главном событии вечера, супертяжёлый вес… против Романо. Вот здесь… чёрным по белому, взгляните!

Донован кашлянул и принялся с преувеличенным вниманием разбирать какую-то ведомость. Хоукс молча отвернулся к доске.

— Контракты иногда пересматриваются, — сказал Беккер после паузы, которая тянулась ровно столько, что Джек успел понять: решение было принято задолго до этого разговора. Возможно, ещё даже до того, как он вышел из самолёта. — Это бизнес. Дойла оставят на второй вечер, если турнир пройдёт хорошо. Это неплохой вариант, поверьте мне.

— Кто принял это решение?

Беккер снова опустил глаза к бумагам.

— Наведите справки в Национальной ассоциации бокса.

Джек посмотрел на Донована, потом на Хоукса — ни один из них так и не поднял головы. Он понял, что дальше спрашивать бессмысленно: правду ему здесь никто не скажет, а неофициальную версию, судя по общему молчанию, произносить вслух никто не собирался.

Он вышел из прокуренной комнаты, добрался до телефонной будки за трибунами и, отыскав в карманах мелочь, позвонил в Денвер.

— Картер слушает.

— Сэм, это Джек. У нас проблема.

— Какая? — голос Сэма Картера — широкоплечего мужчины, чей кабинет в Денвере украшали фотографии в рамках с боксёрами и вырезки из спортивных газет, — сразу набрал знакомую жёсткость, с которой он обычно разговаривал с должниками. — Ты должен был позвонить мне два часа назад с подтверждением контракта.

— Дойла сняли с главного боя. Поставили местного боксёра по фамилии Монтгомери. Наш парень теперь в резерве.

Хоть Джек и не видел Картера, он отчётливо представил краснеющую шею босса.

— Как это — сняли?

— Беккер говорит о коммерческой целесообразности. Публика хочет земляка.

— Мне плевать, чего хочет публика! У меня контракт с их подписью! Ты вообще читал, что подписывал, когда летел туда?

— Сэм, контракт у меня на руках, всё честь по чести, только…

— Только что?

Джек прикрыл глаза.

— Только контракты, кажется, здесь мало что значат, если решение принято выше.

— Или ты возвращаешь нашего бойца в программу, — прорычал Картер, — или можешь не возвращаться вообще! Ты меня понял? У меня всё агентство держится на этом бое, Брэдфорд. Если Дойл не выйдет в главном событии, я потеряю половину спонсоров и солидный кусок собственной репутации. Разбирайся. Сегодня же!

Короткие гудки раздались в трубке раньше, чем Джек успел ответить.

До позднего вечера он метался по Мэдисон-сквер-гарден, выглядя как незатейливый рыбак, пытающийся заткнуть дыры в тонущей лодке собственными пальцами. Вернулся в кабинет Беккера — тот сочувственно развёл руками и повторил, что решение не в его компетенции. Отыскал Донована в буфете арены и попытался разобраться в юридической стороне вопроса — тот с неловкой улыбкой ответил, что контракты — это, конечно, важно, но у турнира есть и другие соображения, о которых ему, Доновану, знать не положено. Поймал Хоукса в подтрибунном помещении и напрямую спросил, кто конкретно велел заменить бой, — Хоукс лишь пожал плечами и ответил сухое: «Сверху попросили», не уточняя, что это значит и кто именно просил.

Джеку сочувствовали. Улыбались. Обещали подумать, поднять вопрос, вернуться к разговору позже. Но никто ничего не делал.

Уже под вечер, разбитый и обессиленный, он забрёл в пресс-зону — узкое помещение за трибунами, заваленное пишущими машинками, пепельницами и стопками свежих программок. В углу, за столом с разбросанными листами, сидел пожилой мужчина в потёртом плаще, сдвинутой на затылок фетровой шляпе и с зажатой в углу рта сигаретой. Он что-то методично вычёркивал карандашом в блокноте — судя по всему, готовил материал для завтрашнего выпуска.

— Прошу прощения, — обратился Джек, останавливаясь у стола. — Вы, случайно, не в курсе, что произошло с сегодняшней программой?

Старик поднял голову. Взгляд у него был усталый, но цепкий — как у человека, который повидал слишком много подобных вечеров, чтобы удивляться перестановкам.

— Гарольд Фаррел, — представился он, не вставая, и протянул сухую жилистую руку. — «Дейли Миррор», спортивный отдел. Вы, полагаю, представляете того парня из Денвера — Дойла?

— Джек Брэдфорд. «Рокки Маунтин». Пытаюсь понять, что случилось с нашим контрактом.

Фаррел хмыкнул и стряхнул пепел в переполненную пепельницу.

— Ничего личного с вами не случилось, сынок. Просто в Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет.

Джек нахмурился.

— Не совсем понимаю.

— Поймёте позже, — старик вернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен, но, когда Джек уже развернулся, чтобы уйти, добавил, не поднимая головы. — Спросите себя, мистер Брэдфорд, кому выгодно, чтобы сегодня в главном событии дрался местный парень, а не приезжий. И кому выгодно, чтобы в этом городе никто никогда не спрашивал вслух, почему решения принимаются именно так, а не иначе.

Джек постоял ещё секунду, ожидая продолжения, но Фаррел уже с головой ушёл в свои записи, словно разговора и не было.

Джек вышел на улицу совершенно опустошённым. Сумерки уже опускались на город, и вместе с ними начался дождь — несильный, но достаточно холодный, чтобы окончательно испортить и без того испорченный день. Джек поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и побрёл в сторону отеля, сам толком не понимая, зачем — снова разговаривать