Херонейский Лев - Titus

бьёт, а тот, кто заставляет врага делать то, что нужно тебе. Афиняне тщеславны. Харес, Лисикл и Стратокл спят и видят себя новыми Фемистоклами. Если я встану против них, начну наступать, а потом… начну пятиться, что они сделают?

Александр нахмурился, его упрямая челюсть выдвинулась вперёд.

— Судя по их прошлому и характерам, они решат, что ты испугался. Так же, как когда-то в Фессалии, когда против тебя стоял Ономарх.

— Они завопят, что «варвар бежит», и бросят своё крыло вперёд, — Филипп удовлетворенно кивнул и постучал острием по воску. — Они кинутся за мной вверх по склону холма или по дороге вдоль реки, где бы они ни встали. А фиванцы? Фиванцы останутся на месте. Феаген старый пёс, он не поверит в моё бегство. И тогда их единый фронт разорвётся. Понимаешь теперь?

Александр посмотрел на восковую карту. Нетерпение в его глазах сменилось лихорадочным расчётом. Он был вспыльчив, но не был глуп.

— Между афинянами и их союзниками откроется брешь, — тихо произнёс юноша. — Это даст нам возможность задействовать гетайров. Завтра утром они, как обычно, растянут свой фронт, чтобы заставить нас поступить таким же образом. Уменьшение глубины фаланги закономерно приводит к снижению её мощи, но мы ударим под углом. Из-за болотистой поймы Кефиса и холмов они уверены, что наша конница бесполезна, и исход решится в лобовой давке пехоты.

— Именно, — усмехнулся Филипп. Ему всегда нравились те редкие мгновения, когда Александр переставал пререкаться. — И в эту брешь не надо лезть всей армией. Туда нужен один точный, молниеносный удар. Твой удар, Александр. Во главе гетайров ты должен войти туда, как клин в расколотое полено. Но! — поднял он палец, жёстко глядя на сына. — Если ты дернешься раньше времени, если твои кони застучат копытами до того, как афиняне оторвутся от общего строя, Феаген успеет развернуть своё крыло. И тогда твоих всадников просто сбросят в реку. Ты будешь ждать моего знака. Лично моего.

На этот раз Александр обошёлся без лишней гордости. Он коротко кивнул отцу, признавая очевидную правоту его замысла. Решение было принято.

— Всё ранее сказанное тобой означает, что я единолично возглавлю конницу, верно? — царевич довольно скрестил руки на груди, нарочно взглянув на Аттала, словно прилюдно требовал от отца подтверждения своих полномочий.

Филипп на эту придворную возню фракций лишь тяжело вздохнул. Он знал, что Аттал позже будет донимать его по этому поводу, но царь не мог игнорировать собственного сына. Парню требовалось поставить новые задачи и дать больше свободы действий.

— Да, все гетайры и фессалийцы в твоих руках, — был вынужден повторить он, невзирая на кислое лицо Аттала. — Две тысячи всадников. И с тобой пойдёт Клит. Как только вклинишься в разрыв, Антипатр и Парменион с пехотой поддержат тебя.

— А если твоё крыло сомнут до того, как они сломают строй? — спросил Александр, глядя отцу прямо в единственный здоровый глаз. — У нас есть только один шанс…

При этих словах Парменион и Антипатр переглянулись. Антигон коротко хмыкнул, но смолчал.

— Моё колено выдержит ещё десяток таких, как Лисикл и Харес, сын мой, — по-волчьи оскалился Филипп, обведя взглядом старых полководцев. — О себе и своих друзьях думай. Ваша задача — не рубить головы налево и направо, а удержать коней в кулаке до нужной секунды. Самый трудный приказ на войне — это приказ «стоять и ждать». Завтра я посмотрю, будущий ли ты басилевс или просто нахватавшийся у Аристотеля умных словечек щенок.

После его слов на лицах многих присутствующих отразилась чёрная задумчивость. Больше всех ею страдали старые псы, но и молодые — такие, как Филота, Кратер, Кен и Никанор, отчётливо нервничали. Исключением был лишь жутко довольный, улыбающийся Александр, которого, казалось, и сам Тартар не мог бы испугать.

— Что ж, завтра идём в пасть Аида, — хлопнул по столу Парменион. — Не унывайте, парни, удача сопутствует храбрым.

— Всё. Расходитесь. Завтра на рассвете посмотрим, как эти черепахи выстроятся, и поймем, подойдет ли наш ключ к их шкатулке, — поддержал шутливый тон приятеля Филипп. — Проверьте, чтобы у каждого педзетайра обувь была завязана намертво — завтра придется много ходить и назад, и вперёд. Александр, а ты останься.

Когда полководцы и соматофилаки вышли, шурша кожаными птеригами панцирей, в шатре повисла тишина. Филипп подошел к углу, достал из сундука простой кавалерийский шлем с козырьком и широкими полями, без каких-либо украшений, и протянул сыну.

— Надень завтра этот, — сказал он. — Свой, с белыми перьями, оставь для попойки после битвы. Завтра все застрельщики будут искать глазами самую яркую мишень на поле. Мне нужен живой наследник, Александр. Даже если этот наследник спит и видит меня в могиле.

— Кто тебе сказал, что я жду твоей смерти? — спокойно спросил царевич, шагнув к Филиппу ближе.

— Да-да, расскажешь это своей матери или персидскому царю, — отмахнулся Филипп, потянувшись к кубку с вином. — Иди спать. Советую тебе и твоим приятелям завтра перед битвой не трапезничать, чтобы не облеваться от скачки и быть легкими, когда придётся бежать.

На эти слова Александр лишь сверкнул глазами и улыбнулся в своей дерзкой манере.

— Мы не побежим, — чётко проговорил парень. — А остановка наша будет только на Херонейском акрополе для победного пира! — с пылом огласил он.

Александр взял шлем. Его лицо на миг смягчилось, но он тут же взял себя в руки, коротко кивнул и вышел в сырую ночную темноту лагеря, так и не сказав больше ни слова. Глядя ему вслед, Филипп устало подумал: может ли у этого мальчишки хотя бы на день угаснуть пламя в заднице? Он искренне надеялся, что завтра Александр зажжёт своим фанатичным энтузиазмом даже покрывшихся мхом стариков. Главное, чтобы он в пылу атаки не разогнался, как слепой бык, и не влетел в городские ворота Херонеи, попросту миновав врага. Впрочем, Клит, Парменион и