Берег суровых штормов - Сергей Иванович Зверев

сверчки. Они пили душистый чай с травами, но разговор пошел уже не о девушках, а о вопросах более серьезных. По крайней мере, для капитана 1-го ранга Давыдова. Отец высказал свое неудовольствие и неодобрение поведением сына, а точнее, его резкими высказываниями по поводу иностранных гостей сегодняшнего праздника на военно-морской базе. И завязался один из долгих споров между старым заслуженным офицером советского флота и молодым командиром. Молодым и неопытным, как считал отец, несмотря на то что его сын был уже старшим офицером. Поспорили по поводу братства по оружию.

– Я не знаю, папа, – вздохнул Андрей и, подойдя к перилам веранды, оперся о них руками и стал смотреть на закат. – Знаешь, я иногда думаю, что это романтика моряков сказывается в тебе, в твоих товарищах, командирах. У вас принято спасать потерпевших крушение в любой точке Мирового океана, независимо от флага и цвета кожи. Но на земле-то все иначе! Мы ведь видим врага перед собой, зубами, ногтями сражаемся лицом к лицу. И какое может быть братство между солдатами разных стран? Братство с натовским спецназом? Ну ладно мы, воспитаны на гуманистических примерах, на чести и достоинстве наших дедов и отцов. Ваших в том числе, папа! Но они-то другие, они на другом воспитаны. У них всякий только за свой кусок хлеба будет драться и глотку перерезать. Проблемы человечества в целом уже никого не интересуют, кроме политиков, но у тех шкурный интерес.

– Я хочу, чтобы ты помнил всегда и везде, Андрей, куда бы тебя ни забросила служба: ты русский солдат. В нашей стране во все века мы назывались русскими все. Не по национальности, а потому, что жили в одной братской стране, называемой Русью, Россией. Ты вспомни, даже грузинский князь генерал Багратион называл себя русским офицером. И ты несешь с собой не просто звание русского советского офицера, ты несешь дух нашей Родины, ее флаг, честь нашей страны, у которой многовековая история и в которой совершали подвиги не только воины, но и просветители.

– Папа, – помолчав, отозвался Андрей и, повернувшись, взял отца за плечи. – Я не первый год мотаюсь по горячим точкам и участвую в специальных операциях. У меня одиннадцать боевых наград на кителе. Я никогда не стрелял без необходимости. Я всегда понимал и чувствовал, что дистанция очень огромная между «убить врага» и «защитить от врага гражданского человека». Главное – не то, что ты делаешь, а для чего ты это делаешь, почему ты это делаешь. И можешь не сомневаться, что ты правильно воспитал сына и тебе не придется краснеть перед твоими командирами и своими погонами за меня. Куда бы ни забросил меня приказ командования.

– Я не сомневаюсь, Андрей. – Владимир Иванович притянул к себе сына и обнял его. – Я знаю… Как там у Высоцкого… Я знаю, что «нужные книги ты в детстве читал».

26 июля 1979 года. Грузовой порт, Милсонс-Пойнт, Австралия

Второй помощник капитана Карл Шостап толком не спал вторые сутки, пока шел ремонт машин. Высокий, худой, в глубоко надвинутой на бритый череп форменной фуражке моряк пытался успеть всюду: организовать и обеспечить доступ к пусковым генераторам и замену масла и уборку мешающих проведению аварийных работ снятых блоков и деталей, подлежащих замене. Ну и взаимодействие экипажа и аварийной местной команды тоже было его делом. Позавчера сухогруз «Трейдвинд» пришвартовался к ремонтному причалу в Милсонс-Пойнт. И окружающие виды вызывали скорее уныние экипажа, нежели удовольствие от короткого отдыха. Это был не сияющий пассажирский терминал Серкьюлар-Ки, где играющие чистотой воды залива, шампанское и машущие руками туристы. Это была промышленная, суровая изнанка города, место, где функциональность важнее формы, куда приходят зализывать раны те, кого потрепало море.

Сам причал представлял собой скелетообразный палец из старой древесины и пропитанных креозотом свай, вонзающийся в чернильную воду завода Лавендер-Бей. На востоке паруса Сиднейского оперного театра сияли, как роскошная россыпь жемчуга, а арочный силуэт моста Харбор-Бридж величественно возвышался над проливом, властно взирая на проходящие внизу суда. Но здесь, под ржавой южной опорой моста, даже вечерний свет был иным – болезненно-желтым от уличных фонарей, которые безуспешно пытались прогнать сгущающиеся сумерки, окрашивая все в оттенки охры и угля.

«Трейдвинд» был обычным балкером[1]. Его корпус, некогда темно-синий, был покрыт ржавыми потеками, сочившимися из каждого шва и шрама – настоящая карта тысяч рейсов. Краны, вздымавшиеся над палубой, словно окаменевшие скелеты доисторических птиц, замерли в немом крике. Но настоящая рана была скрыта глубоко в его чреве.

Из открытого люка на правом борту свисали толстые черные электрические кабели и ацетиленовые шланги, словно промышленные пуповины, соединяющие корабль с системой жизнеобеспечения берега. Воздух был насыщен сложной симфонией запахов: резкий металлический привкус сварки, едкая острота раскаленной краски, удушающий запах дизельного топлива и под всем этим – древний, первобытный аромат моря: соли, ржавчины и гниющих водорослей.

Вода вокруг судна была покрыта радужной пленкой мазута и мусора, мерцавшей нездоровой красотой в свете фонарей. Она лениво плескалась о старые, отполированные до гладкости бортовые покрышки, висящие вдоль кромки причала. Одинокая серебристая чайка, казавшаяся здесь чужой, восседала на кнехте, наблюдая за человеческой активностью с циничным блеском в черном глазу. Это ремонтный пирс, место прерванных путешествий. Здесь, в этом забытом уголке Сиднея, где гламур города был всего лишь открыточным видом, кипела тяжелая, неблагодарная работа по починке судового оборудования, машин, непрекращающееся, неумолимое сражение с износом, наносимым морем, с неизбежными поломками могучих машин.

Капитан торопил, и Шостап буквально не отходил от рабочих, поторапливал их на каждом этапе, включая и закачку топлива. Потные, раздетые по пояс моряки работали торопливо и угрюмо, стараясь не попадаться на глаза злому Шостапу во время коротких перекуров. Работы нужно было закончить к шестнадцати часам, потом проверочные пуски, а в шесть утра судно должно покинуть причал. Каждый лишний день простоя судна, каждый лишний час ремонта забирал у владельцев судна немалую часть доходов. Фрахты и так были не очень солидными, так что тратиться еще и на дорогостоящие ремонты компания не стремилась.

Шостапу показалось, что в коридор машинного отделения прошли двое. Кто это шатается по судну без дела? Моряк с недовольным видом прошел по коридору, но никого не увидел. А потом он услышал шум, короткий стук со стороны спуска в трюм и подошел к краю ограждения. По винтовой лестнице спускались двое местных рабочих, и каждый нес в руке пластиковую емкость с какой-то жидкостью литров на двадцать.

– Эй вы! – рявкнул Шостап. – Какого черта вы тут шляетесь?

– Простите, капитан, но