Тайна - Ли Чайлд

Флемминг не ответил.

Ричер опустил руки и отвернулся.

— Ладно. Увидимся. Но вы должны знать: тот, о ком мы говорим, уже убил пятерых.

Флемминг сказал:

— Случайных людей?

— Конкретных людей. Всех учёных, работавших над проектом.

— Тогда почему я должен волноваться? Я не учёный. Я не был в проекте.

— Убийца хочет информацию о Тифоне. Единственный оставшийся учёный, у которого она есть, пропал без вести. Единственный другой человек, который о нём знает — это вы. Давай, посчитай.

Флемминг отступил на шаг.

— Я не уйду отсюда. Не буду бегать. Не буду прятаться.

— Помогите нам — и не придётся.

— Откуда я знаю, что это не ловушка?

— Какая может быть ловушка?

— Я здесь двадцать два года. Знаете почему?

— У вас эксцентричный вкус в декоре?

— Из-за статьи о Проекте 192. В 69-м, уже в 70-м. Я тогда был репортёром. Чёртовски хорошим. Статья была динамитом. Лучшее, что я когда-либо делал. Она была готова к печати, за два дня до выхода. Мы готовились к большому воскресному сенсационному материалу. Хотели максимального эффекта. Я шёл домой после свидания, счастливый, мечтал о повышениях, Пулитцеровской премии, книжных сделках. Увидел фургон, стоящий у моего дома. Синий «Форд». Тогда я не придал этому значения. Теперь никогда не забуду. И никогда не забуду запах капюшона, который они натянули мне на голову. Мой мир погрузился во тьму. И оставался тёмным, казалось, неделями. На самом деле это было три дня. Сначала в фургоне. Потом в крошечной комнате. Не знаю, где это было. Где-то холодно. Пол и стены были из голого бетона. Ни кровати. Ни стула. Ни туалета. Мне почти не давали воды. Никакой еды. Потом наконец зажглась лампа. Глазам было больно. Вошёл парень. Он стоял. Я лежал на полу. Не мог пошевелиться. Он дал мне выбор. Отдать все мои записи, черновики и фотографии и никогда никому не рассказывать, что я знал, или провести остаток жизни в такой же комнате. В темноте. Холодно. Голодно. Одиноко.

— И Сарбоцкий помог вам со статьёй?

— Он был источником, да. Думал, что использует меня, наверное. Я думал, что использую его. Правда? Наверное, и то и другое. Но я никогда не печатал ничего, что не было бы правдой. Я перепроверял каждую деталь трижды. Я не был советским агентом. Я не предатель.

— Значит, вы отдали тому парню в комнате то, что он хотел, а потом пришли сюда?

— Чёрт возьми, да, я отдал ему то, что он хотел. И я пришёл сюда не сразу. Я пытался вернуться к работе. Но это было бесполезно. Парень сказал, что они будут следить за мной. Если я когда-нибудь создам проблемы, суну нос не в своё дело, привлеку внимание любым способом — все ставки отменяются. Он сказал, что комната будет готова для меня, просто на всякий случай. Сказал, что они уже повесили табличку с моим именем на дверь. Буду честен, это повредило мою голову. Я не мог написать историю, не думая о том, как её можно интерпретировать. Не мог пройти по улице без сердечного приступа каждый раз, когда видел припаркованный у обочины фургон. Решил, что лучше исчезнуть.

— Вы думаете, мы здесь, чтобы проверить вас. Посмотреть, готовы ли вы снова мутить воду.

— В моей жизни, когда люди появляются из ниоткуда, это чтобы причинить мне боль, а не помочь. Почему сейчас должно быть иначе?

— Что, если кто-то поручится за нас?

— Кто?

— Сарбоцкий. Вы его знаете. И он уже договорился с правительством. Он получил, что хотел. Ему нет смысла вас продавать.

Флемминг задумался на мгновение, потом сказал:

— Ладно. Думаю, это может сработать.

Ричер сказал:

— Мы отвезём вас к нему. Вы поговорите. И сразу же привезём обратно.

— Я не уйду. Я же сказал. Мы ему позвоним.

— Как?

Флемминг указал на дверь в стеклянной стене в дальнем конце помещения.

— Вы трое идите первыми. Не пытайтесь ничего делать.

* * *

Дверь вела в квадратный внутренний двор. Он был полностью окружён четырьмя стенами здания, за исключением въездных ворот, которые теперь были забаррикадированы старыми шинами. Ричер предположил, что изначально ворота использовались для доставки, а пространство — для проникновения света во внутреннюю сторону палат. Возможно, это также было местом для прогулок пациентов. Может, там были сады, дорожки и скамейки. Может, за ними ухаживали. Но сейчас на земле ничего не росло, кроме нескольких сорняков, выглядывавших из-под куч битого кирпича. Центр площади был пуст. У трёх стен не было ничего, кроме граффити. Но у западной стены, вплотную прижавшись к кирпичной кладке, стояли три трейлера. Их обшивка была алюминиевой, тусклой, но Ричер предположил, что в новом состоянии они блестели.

Флемминг указал на тот, что слева. Он сказал:

— Тот — мой офис. Средний — моя гостиная. Другой — где я сплю.

Он откинул дверь офисного трейлера и закрепил её открытой. Наклонился, щёлкнул выключателем, и зажёгся свет. Жестом пригласил остальных забираться внутрь первыми. Под окном стоял стол. Простой, утилитарный, с металлическим каркасом и простыми деревянными поверхностями. Стул на колёсиках, видавший лучшие дни. Обивка была порвана во многих местах, и из неё грязно-оранжевыми комками вылезал наполнитель. И кожаное кресло, которое было не в лучшем состоянии. Остальное пространство было заставлено полками. Они выглядели самодельными. Они были забиты книгами, папками, кипами бумаг и стопками журналов. Одна стена была увешана предметами в рамках. Дипломы. Награды. Репринты статей. И единственная фотография. На ней Флемминг был гораздо моложе. Он был тоньше, и волосы у него были тёмно-коричневые. Он был на лодке, пересекающей реку в джунглях. Похоже на Вьетнам.

Ричер кивнул на груду бумаг на столе и сказал:

— Всё ещё работаете?

Флемминг пожал плечами. Он сказал:

— Держу себя занятым. Я больше не пишу. Не под своим именем. Это слишком рискованно. Но помогаю кое-кому. Исследования, корректура. Вроде того. — Он переложил бумаги на столе, обнаружил телефон и снял трубку.

Смит сказала:

— Эта штука работает?

Флемминг сказал:

— Думаете, я буду делать вид, что разговариваю? Конечно,