Якудза из клана Кимура-кай, том 2 - Геннадий Борчанинов

Нишизава не то всхлипнул, не то вздохнул.

— Есть только три… С половиной… — тихо сказал он. — Если занять, у кого только можно, может, еще два наскребу, но…

— Да нас не волнуют твои половые трудности, — сказал я. — В банке кредит возьми. Почку продай. Из кассы достань. Только в этот раз без попыток переложить ответственность.

Пожилой жулик трясся так, словно в Токио опять происходило землетрясение, девять баллов по шкале Рихтера.

— Поехали, три с половиной отдашь, — сказал Такуя. — Остальное потом, так и быть, неделя тебе.

— Но… Я… У меня… Работа же… — заблеял Нишизава.

— Предпочитаешь вслед за Фукудой на скорой помощи проехаться? — спросил я. — Это мы мигом…

— Нет! Нет, не надо! — выпалил он. — Я… Да… Я поеду.

— Вот сразу бы так, — ухмыльнулся Такуя.

Ощущение безоговорочной, абсолютной власти над этим человеком пьянило нас обоих. Нишизава боялся нас, боялся до усрачки, потел, дрожал, но шагал вместе с нами до машины, пытаясь удержаться на ватных ногах.

В машину его пришлось запихивать силой. Он, завидев припаркованный «Труэно», словно бы обрёл в себе смелость сопротивляться, но этой смелости хватило ненадолго. Пара лёгких тумаков, и он снова стал как шёлковый. Мы посадили его назад, Такуя уселся с ним рядом, чтобы проще было за ним приглядывать.

— Пристегните ремни, наш самолёт идёт на взлёт, — произнёс я. — Говори, куда ехать, чучело.

— Вы же и так знаете, где я живу, — вздохнул он.

— Верно, — ухмыльнулся я.

Я запустил двигатель и медленно тронулся. Нишизава на заднем сиденье поминутно вздыхал о своей тяжкой судьбе, так что мне пришлось сделать радио погромче, чтобы он перестал меня раздражать.

Адрес его мы и в самом деле знали, я его смутно, но всё-таки помнил, и поехал туда. Отсюда было недалеко, ехать недолго. Разве что припарковаться у его дома не получилось, не нашлось места. Пришлось бросить тачку на аварийке у тротуара.

Наш клиент вздыхал всё сильнее, а когда мы подъехали к его жилищу, и вовсе погрустнел, но из машины вышел покорно, и дверь в дом открыл без каких-либо колебаний. Мы ввалились в его квартиру вслед за ним, вопреки обычаю, не снимая обуви, и это, кажется, задело его даже сильнее, чем тычки и оплеухи. Жил Нишизава Акинори, похоже, один.

Обстановка в доме была явно холостяцкая, но дорогая, куча новенькой техники соседствовала с немытой посудой и умеренным беспорядком. Нишизава под присмотром моего братана пошёл за деньгами, а я, словно посетитель музея, разглядывал обстановку вокруг.

В углу гостиной я обнаружил большие колонки и стереосистему с коллекцией пластинок. Природное любопытство взяло надо мной верх и я начал рыться в содержимом коллекции.

— Не трогай! — взревел Нишизава, увидев, как я бесцеремонно копаюсь в его сокровищах.

— Чего⁈ — протянул я, продолжая своё занятие.

— Прошу… Вас, — осознал свою ошибку саларимен, неловко кланяясь. — Не трогайте пластинки. Всё, что угодно, только не их.

Ко мне подошёл и присоединился Такуя-кун, начал вертеть в руках какую-то из пластинок, судя по обложке, древний унылый джаз.

— Не трогать, да? — он сделал вид, будто роняет пластинку на пол, и Нишизава вздрогнул всем телом, словно готовился защищать свою прелесть.

— Прошу вас… — промямлил он.

Мы переглянулись. Кажется, мы нашли что-то гораздо ценнее, чем десять миллионов иен. Ценнее не для нас, а для Нишизава-сана.

— Думаю, за эту коллекцию можно выручить даже больше, чем десять лямов, как вы считаете, коллега? — нарочито серьёзным тоном спросил я.

— Вполне возможно, — поддержал мой тон Такуя. — Не знаю никого из этих исполнителей, но выглядят пластинки довольно редкими.

— Пожалуйста, не надо, — поклонился Нишизава.

— Хорошо, не будем, — улыбнулся я. — Только веди себя хорошо. Десять миллионов, помнишь, да?

Он мелко закивал, кинулся к одному из шкафов, порылся в вещах, достал оттуда полиэтиленовый пакет, набитый деньгами, кинулся к другой заначке. Мы наблюдали за ним, как за диковинной зверушкой, дрессированной обезьянкой.

— Тут… Тут три восемьсот пятьдесят, все мои сбережения, — поморщившись, сказал Нишизава. — Только умоляю вас, не трогайте коллекцию…

Дело всей его жизни, не иначе.

Такуя-кун взял у него пакет, пересчитал деньги.

— Ага, точно… — пробормотал он. — Три восемьсот пятьдесят, это получается, э-э-э…

— Ещё семь должен, — подсказал я.

— Семь⁈ — чуть ли не подскочил Нишизава.

— Семь, — кивнул я. — Проценты накапали. Вы слишком долго тянули с оплатой.

Нишизава-сан хотел было возразить что-то, но тут же поник, сдулся как воздушный шарик и покорно кивнул. Он явно был не в том положении, чтобы спорить.

— Поехали, — сказал Такуя, убирая деньги обратно в пакет. — Через неделю придём за остальным.

— Лучше бы тебе раздобыть остальное, если хочешь сохранить свою драгоценную коллекцию, — добавил я.

Мы оставили его наедине со своей коллекцией, приводить её в порядок после нашего вмешательства, а сами вышли на улицу.

К нашему «Труэно» уже примостился эвакуатор.

— Эй! — заорал я. — Эй, а ну, стой!

Эвакуаторщик уже прицепил трос к буксировочной петле и готовился затаскивать тачку на платформу.

— На штрафстоянке заберёте, — не оборачиваясь, проворчал он.

— Ты что, сука, слепой⁈ — взревел Такуя.

Он наконец соизволил обернуться и было забавно наблюдать, как вытягивается его лицо, как меняется выражение с равнодушно-презрительного на обеспокоенное.

— А вы⁈ Разве можно так парковаться⁈ — неожиданно перешёл в нападение эвакуаторщик. — Подумали бы о других!

Мы даже опешили на мгновение, а я подумал, что ни один эвакуаторщик в Москве не посмел бы так со мной разговаривать.

— Тачку отцепляй, — процедил я.

— Отцеплю на штрафстоянке! — заявил он.

— Тебе что, ноги переломать? — спросил Такуя.

Вот это смех, лишиться тачки из-за пятиминутной остановки в неположенном месте. А так как тачка досталась нам не вполне законным способом, вытащить со штрафстоянки мы её попросту не сможем.

— А ну, катитесь прочь отсюда, отбросы! — воскликнул эвакуаторщик, нажимая на кнопку.

Электромотор начал наматывать трос и затаскивать «Труэно» на платформу маленького грузовичка. Возможно, стоит попробовать по-другому.

— Послушай, друг… Оставь машину по-хорошему, — вздохнул я. — Сколько ты хочешь? Сколько тебе за это платят? Десять тысяч, двадцать?

— Моё дело —