Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Михаил Попов

Месть ниоткуда

Надо было сразу догадаться, что день будет плохой. Разбудил меня звонок: Василиса. Обрадовала, что «очень продвинулась»: ей пришел обнадеживающий ответ из Барнаульского архива, там прощупывается важная зацепка. «Здорово», — крикнул я и тут же сообщил ей, что стою голый на холодном полу перед душевой кабиной. «Я еще позвоню», — сказала она. Когда я в самом деле начал раздеваться, чтобы забраться под душ, позвонил Савушка. «Слушай, дурак, приезжай!» Он рассказал, что сидит сейчас на бережке, вода как стекло, солнце только-только показалось, тишина, птаха чирикнула — рай! «Приезжай, чего ты там в своей Москве, одни кирпичи в асфальте». — «Приеду, приеду». — «Да врешь ты все». Он бросил трубку, как будто обиделся, хотя такой разговор происходил у нас уже, наверно, в сотый раз.

«Бог любит троицу», — говорила моя неверующая мама и была права: третья радость ждала меня уже на улице.

Он увидел меня раньше, чем я его, от встречи было не увернуться. Он приветственно вскинул трость и стал призывно работать ею и левой рукой: скорей ко мне, как я рад тебя видеть!

Удивительный человек Ипполит Игнатьевич: тридцать лет убежден, что я отношусь к нему с глубочайшим уважением и готов ради него на любые подвиги. Он стоял рядом с мертвой клумбой посреди двора. К этой же клумбе через несколько минут моя бывшая сожительница Нина — существо, когда-то мною страстно любимое, потом глубоко мною ненавидимое, а теперь мне безразличное — доставит девочку Майю. Якобы мою дочь.

Не клумба, а лобное место.

Я подошел, старательно подавляя нарастающее раздражение. Ипполита Игнатьевича нельзя было обижать, у него большое горе — пару недель назад во время их с женой загородной прогулки пьяный милиционер сбил своим джипом насмерть его жену, Анну Ивановну.

— Женя, вы должны мне помочь.

Он был непохож на себя, хотя внешне и не изменился. Длинная, худая фигура с седой головой прямо-таки сотрясалась от нервной лихорадки. Таким я его не видел даже сразу после трагедии. Сдержанный, никогда не теряющий самообладания счетовод на пенсии. Страшно экономный и аккуратный: одежда на нем старела не изнашиваясь. Он был чистоплотен, причем не столько из гигиенических, сколько из идейных соображений: в жизни не взял чужой копейки, грязь считал чем-то ему не принадлежащим и поэтому ее избегал. Дикая, нелепая смерть супруги его не сломала — просто еще более морально подсушила. Ни инфаркта, ни запоя. Так, я думал, и побредет он безропотно дальше, только уже без своей Ивановны. А тут такое хождение ходуном.

— А в чем дело?

— Женя, вы должны отвезти меня туда!

Я сразу догадался — на место трагедии. И вспомнил, что дело с наездом развивалось как-то нехорошо. Подмосковные милиционеры, конечно же, с самого начала стали угрюмо «отмазывать» своих и теперь все представляли так, будто Анна Ивановна сама кинулась под автомобиль, проезжавший без превышения скорости и с непьяным водителем за рулем. Обычное дело — никто не хотел отвечать.

— Ну-у, отвезу, только ведь, вы знаете, сейчас дочку привезут — суббота.

Он знал о моих обстоятельствах, и я был уверен, что деликатность победит в нем нервный порыв.

— У меня теперь, поверьте, Женя, особые, совсем особые обстоятельства. Я думаю не только о себе.

— Давайте я посажу вас в такси, и деньги…

Он мучительно покрутил шеей и ковырнул тростью землю в клумбе.

— Мне нужен не столько транспорт, сколько — свидетель.

О-отли-ично. Необходимость отвертеться от этой просьбы становилась все очевидней и невозможность отвертеться — тоже.

В арке проходного двора появилась пара — знакомая и неприятная, как оскомина. Крашеная, хорошо одетая блондинка лет тридцати пяти ведет за руку длинненькую девочку лет двенадцати. Обе сосредоточены и схожи в своей сосредоточенности, но думают наверняка о разном.

Я выразительно посмотрел в их сторону, надеясь, что старика, наконец, проймет.

— Мы можем поехать вместе, — нашелся он.

Куда подевалась его деликатность?!

— Два свидетеля, — прошипел я и поймал его удивительно несчастный, трагический взгляд.

Нина передала мне Майкину ладошку, как эстафетную палочку, и тут же выключилась из игры. «Привет-пока» — и она уже высокомерно цокает каблуками в обратном направлении. Я подозревал, что она меня дурачит. Сколько я ни присматривался к Майкиному личику, не находил там ничего специфически своего. За неимением семейных альбомов — все сгорело, когда я был в армии, — приходилось привлекать другие аргументы в опровержение навязываемого мне отцовства. Я действовал, как Агафья Тихоновна наоборот. Вот если бы нос Маечки вернуть Вадику Коноплёву, а ушки Маечки — Рудику Гукасяну, прижилось бы? Да, двенадцать с чем-то лет назад, в веселые годы моего журналистского расцвета, имела место удивительно банальная житейская история. Привлекательная и легкомысленная девушка Нина, избалованная дочь высокопоставленных родителей, встречалась вперемешку и вперемежку с несколькими мужчинами, не зная, кого выбрать в мужья. В результате не выбрала никого.

— Ну хорошо, поедем, — сказал я, доставая из кармана ключи.

Не люблю, когда меня шантажируют. Ни когда этим занимаются почтенные, вредноватые старики в тяжелой житейской ситуации, ни когда это делают всплывшие из длительного небытия бывшие любовницы. Она, видите ли, считает, что это мой ребенок! «А Вадик? А Рудик?» — «Да, были такие, но ребенок твой». — «Но это же легко проверить — экспертиза». — «Не будь козлом». — «В каком смысле?!» — «Их нет. Вадик погиб то ли от цирроза, то ли на Памире. А Рудик сел. Надолго». — «Почему ты решила, что если их нет, то это автоматически делает меня отцом?! Судя по всему, у тебя могли быть и другие мужики». — «Не будь, говорю, козлом, Женя. От тебя требуется немного — две субботы в месяц». — «А если я откажусь?» — «А вот если ты откажешься — тогда экспертиза. И алименты за все годы».

В общем, получалось так, что она делает мне почти что великодушное предложение.

— Так, Ипполит Игнатьевич, я забыл: это Ярославское шоссе?

— Да-да, Женя, Ярославское.

Риск был тридцать три процента, и я согласился. В конце концов, она, действительно, требовала не столь уж много. Две субботы и десять дней летом. Чем она будет заниматься эти тридцать четыре дня в году, мне было неинтересно — я это просто знал.

Ипполит Игнатьевич сел рядом со мной.

— Ты меня обманул, — сказала Майка с заднего сиденья. И я отчетливо услышал интонацию Нины. По крайней мере, в том, кто мать девочки, сомневаться не приходилось.

Соглашаясь на предложение Ниночки, я даже не представлял, что это такое: день с ребенком. С почти наверняка чужим ребенком. Не очень-то приятным ребенком. Нет, она не носилась как заведенная, не