Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 - Шахназ Сайн

в партере – никогда не угадаешь, в каком теле живет детская душа, – и следили за выразительными движениями его угловатой фигуры, которая грациозно, но и не без комизма, двигалась под музыку Мерсера. Следили с болезненной жадностью, как птица смотрит из клетки на летающих собратьев.

Представление было особенное, такое потом долго вспоминают и рассказывают о нем, приукрашивая. В старом театре царил дух праздника, и даже нарисованные под потолком богини, казалось, предаются своим нарисованным развлечениям с большим энтузиазмом.

Сотрудники администрации, веселые, хоть и измученные, с удвоенным рвением сражались с потоками телеграмм от разных идиотов, желающих приобрести билеты к Рождеству, цветов на льду из Австралии и дорогостоящих и докучливых международных телефонных звонков.

Девушки в опрятной форме, разносившие программки, смотрели на сцену с живым интересом, даже когда там не было Сьютейна, а музыканты наслаждались редкой атмосферой безмятежности – хотя во втором акте появился новый номер – и играли с большим подъемом.

Премьера с ее треволнениями отошла в прошлое. То был кошмарный сон со счастливым пробуждением. А это, трехсотое, представление ощущалось как приятная реальность. С дверей на Шафтсбери-авеню уже не убиралась табличка с надписью: «Все билеты проданы», а книгу можно было взять в любой библиотеке.

Мистер Фарадей подался вперед. Его невысокая, напоминающая медвежонка фигурка в элегантном черно-белом облачении покачивалась в ритме фокстрота: начинался следующий номер – гвоздь программы. На заднике сцены работы Павалини красовались причудливо изображенные лица, и завсегдатаи показывали своим неискушенным спутникам – «вон там, смотри, справа от крупье» – карикатуры на известных личностей.

На ярко освещенную сцену стали выходить хористы в костюмах, изображающих игровые фишки разного достоинства. Их становилось все больше, они приседали, притопывали, располагаясь в хорошо продуманном беспорядке, и вскоре сцена походила на усыпанный фишками круглый стол.

Огромная рулетка посреди сцены засветилась, оркестр заиграл тише, и вступление, как всегда, потонуло в аплодисментах: публика увидела знакомую фигурку в белом фраке, облокотившуюся на колесо. Вступление повторили, и негромкий приятный голос – владелец его явно знал, как произвести впечатление, не умея петь, – тянул на фоне хора:

Красное, черное или зеро?

Шанс – один на миллион.

Это риск? Или верняк?

Упустил свой шанс, простак,

Шанс – один на миллион.

Большинство зрителей видели вместо его лица лишь неясное белое пятно, окруженное вихрем размазанных красок, но все и так знали этот высокий лоб, большие печальные глаза, длинный нос, напоминающий утиный клюв, и рот, забавно изгибающийся в лукавой улыбке.

Хористы подхватили рефрен, колесо стало вращаться, и началось трехсотое исполнение чечетки, о которой уже писали в театральных новостях и которой, видимо, предстояло войти в историю театра. Белая фигурка с волшебными ногами прыгала, выписывала пируэты и отбивала на деревянном колесе свою собственную музыку – с точностью почти сверхъестественной. Быстро, быстрее, еще быстрее! Один на миллион, миллион, миллион…

Кульминация, напряженный момент и… публика выдохнула, довольная и успокоенная. Вращение колеса пошло на убыль, чечетка стала реже, а оркестр сопроводил завершение действия какофоническим понижением звука. Хор опять запел, софиты превратили колесо в огромный ноль, и аплодисменты, похожие на шорох кукурузного поля в ветреный день, только многократно усиленный, обрушились на белую фигурку посреди сцены.

Уильям Фарадей повернулся к своему соседу.

– Скверное дело, Кэмпион, – пробормотал он сквозь зубы. – Нужно что-то предпринять. Я это сразу понял. Очень важно для меня.

Мистер Кэмпион кивнул. Восторженный рев заполнявшего весь зал огромного зверя, частью которого он и сам стал, делал беседу невозможной. Он откинулся назад, в тень. Свет со сцены упал на его очки в толстой роговой оправе и неожиданно сильную линию подбородка.

Кэмпион не был красивым. Взгляд его обычно казался пустым, что, несмотря на приятные черты лица, придавало облику неуловимость: даже знакомые затруднялись вспомнить его внешность и совершенно не могли ее описать.

Мистер Фарадей, который имел все основания верить в способности Кэмпиона, не знал, расслышал ли его сыщик и понял ли.

– Если еще будут неприятности, не удивлюсь, – буркнул пожилой джентльмен несколько минут спустя, когда поднялся занавес.

Сцена изображала подмостки старинного мюзик-холла. Медленно и вкрадчиво заиграла музыка для следующего, дополнительного номера в честь трехсотого представления.

– Не знаю, зачем им еще танцы. Театральный люд – они выше моего понимания. А эту дамочку я и раньше не любил. Слишком уж с претензией. Теперь-то она в возрасте. – Мистер Фарадей повернулся к собеседнику – из-за короткой шеи ему пришлось поворачиваться всем корпусом.

– Вы смотрите, Кэмпион?

– Естественно. – Мистер Кэмпион как будто вздрогнул.

Хозяин ложи проворчал:

– Вот и она. Мог бы про нее много чего порассказать.

Художественный стиль Хлои Пай относился к более раннему периоду, чем вдохновенные па Джимми Сьютейна, и мистера Кэмпиона удивляло, что она, вернувшись из длительного турне по колониям, решила, и кажется, по собственному почину, а не по приглашению, оказаться в самой гуще жестокой конкуренции.

Еще школьником он видел имя Хлои Пай, выведенное огромными буквами на афишах одного из лучших мюзик-холлов. Свой невеликий талант она компенсировала женской привлекательностью, столь сильной, что ее эротичность выплескивалась далеко за пределы рампы. Играла Хлоя всегда одно и то же: исполняла несколько танцевальных сценок в костюмах разных эпох, причем части костюма по ходу представления снимались. Эта небольшая нескромность диктовалась исключительно требованиями сюжета. Так, образ Хлои в нижнем белье XVII века игриво демонстрировался под названием «Нелл Гвинн собирается ко двору». А нижние юбки и панталончики Викторианской эпохи выставлялись в столь же завуалированно-вульгарном номере «Утро 1832 года». Немалый успех имела Хлоя в послевоенные годы, когда современное нижнее белье стало до скучного минималистичным. Сплетни же о ее личной жизни добавляли номеру пикантности.

В те дни внебрачные связи еще не были нормой, и Хлоины интрижки обсуждались с большим интересом, но теперь мода на подобную распущенность пришла к своему печальному концу, и репутация Хлои – если про нее вообще вспоминали – скорее уменьшала, чем подчеркивала ее привлекательность. К тому же возвращение красивого белья на витрины магазинов и на знакомые фигуры жен свело на нет основополагающую идею номера: никто уже не высказывал робких протестов, когда на землю падала одна юбка за другой.

– С претензией? – переспросил Кэмпион, возвращаясь к более ранним критическим высказываниям своего спутника.

– В прошлом, – кратко пояснил мистер Фарадей. – Совершенно не понимаю, зачем Джимми ее ввел. К книге номер отношения не имеет. Говорят, она всегда собирала полный зал. А теперь и одного билета не продали бы.

Глядя на Хлою, Кэмпион был склонен согласиться. Публика, хотя и настроенная благожелательно, явно ждала возвращения Сьютейна и Туфельки с номером «Вокруг света на четверке лошадей». Музыку к нему сочинил Мерсер как-то вечерком, пока Джимми что-то ему