Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Ну вот и отвечайте! Я не уйду отсюда, пока вы не скажете «да»…

Он стал на колени, взял ее руки и смотрел в глаза…

Она как-то невольно произнесла «да».

Все это воскресло теперь в памяти Елены Никитишны, когда она шагала ночью по комнате…

– Боже мой! Что бы это могло быть? Что это за человек Куликов?! Что значат его намеки?!

IX. Решение Гани

Старик Петухов чем больше обсуждал упорство дочери, тем больше озлоблялся на нее, и временами ему казалось, что он почти ненавидит Ганю.

«Возможно ли так мало думать об отце, который посвятил ей всю жизнь, отдал ей лучшие свои годы, полные сил, любил ее, заботился, лелеял… И почему? Разве это дурной человек или старик?! Нет! Просто каприз один, своеволие, нежелание даже подумать об отце!»

Старик не переставал размышлять на эту тему и все более убеждался в необходимости сломить упорство дочери, заставить ее исполнить волю отца…

Куликов по-прежнему часто ходил к ним в дом и постепенно начал вмешиваться во все мелочи их хозяйства и жизни. Неприязнь старика к дочери росла в той же пропорции, как его расположение к Куликову. Чем больше привязывался он к последнему, тем резче выражался его гнев против непокорной дочери.

А между тем у Гани, кроме отца, не было никакого близкого ей человека, не с кем было поделиться своим горем, излить измучившуюся душу. Она страдала ужасно. Инстинктивная неприязнь к противному ей Куликову усилилась теперь сознанием, что из-за него она потеряла горячо любимого отца, потеряла семью, покой и здоровье.

Шли дни за днями, и Ганя ясно видела, что опутавшие ее сети сгущались все больше и больше.

Однажды Петухов сидел у себя в кабинете, разбирая какие-то счета. Ганя осторожно вошла и стала у дверей.

– Что ты? – спросил он, не отрывая головы от бумаг.

– Папенька, я хотела с вами поговорить, – тихо начала она.

– Говори, что тебе.

– Я, папенька, так не могу больше. – И она зарыдала. – Отпустите меня.

– Что?! Не можешь жить?! Отпустить! Куда отпустить?

Старик привстал со стула и повернулся к дочери.

– Отпустите на место. Я служить пойду. В горничные, прачки, судомойки, куда угодно пойду.

– Да ты в полном уме?! Или в самом деле ты хочешь, чтобы я тебя в двадцать два года кнутом выдрал?! Ты что дуришь?! Белены объелась?! Что тебе худо?! Ты сама себе худое делаешь! Сама хочешь отца в гроб уложить! Говори! Что это значит?

Рыдания душили девушку. Она в изнеможении опустилась на диван и не могла говорить. Старик дрожал от гнева и стоял перед ней со стиснутыми кулаками.

– Вот что значит распустить девку, волю дать! Правду говорили мне наставники наши, что гублю я девку баловством, на пагубу воспитываю тебя! Не волю тебе давать следовало, а драть! Тогда ты не смела бы перечить отцу!

В эту минуту в кабинет вошел Куликов. Он не счел нужным даже виду сделать, что не решается быть свидетелем семейной сцены. Напротив, он на правах своего человека, присутствие которого не может быть лишним, развязно заметил:

– Что, Тимофей Тимофеевич, опять блажит ваша доченька?

И, не здороваясь с Ганей, как с ребенком, который капризничает, он уселся в кресло и уставил на девушку насмешливый взгляд.

– Представьте, Иван Степанович, дочь пришла мне объявить, что она не может больше жить со мной, что ее здесь мучают и она надумалась искать места судомойки. Слышали, как вам это нравится?

Куликов пожал плечами:

– Признаюсь этого я не ожидал от Агафьи Тимофеевны! Может быть, Агафья Тимофеевна по другой какой-нибудь причине мучается? Может быть, у нее есть тайна какая-нибудь… Я давно вам об этом говорил.

Девушка гордо выпрямилась и, смотря в упор на Куликова, произнесла:

– У меня не было и нет от отца никаких тайн. Волю отца я до сих пор чтила свято во всем, и до появления вашего в нашем доме я считала себя счастливейшим человеком.

– Бросьте, Иван Степанович, стоит ли с дурой разговаривать! Ведь она сама не понимает, что говорит!

И, обращаясь к Гане, старик прибавил:

– Я предупреждаю тебя, чтобы ты никогда не осмеливалась больше говорить мне подобных вещей! Я ведь тоже шутить с собой не позволю, срамить мои седины! Сумею справиться!

Старик стиснул кулаки. Глаза его заблестели недобрым огнем.

X. Тумба у себя дома

Новый вожалый громил принадлежал к числу давнишних обитателей Горячего поля. Это поле начинается за Новодевичьим монастырем и Громовским кладбищем и тянется около полотна железных дорог Царскосельской и Балтийской на далекое расстояние. Горячее поле, давно излюбленная громилами местность, представляет для них хорошо защищенную засаду, где они могут скрываться годами, делая вылазки к заставе.

После своего избрания вожалым Тумба пригласил своих новых товарищей к себе на «стакан водки».

День был праздничный, летний, погода стояла отличная. Собираться было назначено к одиннадцати часам вечера.

Рябчик и Вьюн пошли на званую ночь вместе. Они вышли из-под мостков кладбища, где отдыхали после тяжелой, подвижнической ночи, полной приключений. В эту ночь они покушались ограбить Невский стеариновый завод и были застигнуты рабочими на месте преступления. Удирать им приходилось от преследований целой толпы рабочих, сторожей и дворников. Скачка была головоломная. Они отстреливались камнями, комками грязи и мчались по полям несколько верст, пока им не удалось залечь в ямах и скрыться из виду преследователей. Пролежали они в воде несколько часов, пока измученная погоня бродила по полю, осматривая все кустики. Уже рассвело, когда они вышли из своих мокрых засад. Вода текла ручьями с их платья, волос. В таком виде они побрели к Громовскому кладбищу, сняли здесь с себя мокрую одежду, развесили ее сохнуть и, завернувшись в рогожки, забрались под мостки и уснули богатырским сном. Солнце давно село, когда они проснулись.

– Пора вставать, – произнес Рябчик, – верно, часов девять уже. До Тумбы час ходу. Надо ко времени поспеть.

– Выползай, – ответил, зевая, Вьюн и сладко потянулся.

Товарищи полезли, облачились в свои высохшие ветоши и протерли глаза.

– А что, брат, ведь холодно, – заметил Рябчик.

– Ничего, до Тумбы доберемся, там будет угощение.

– Ну, в путь!

Идти было легче по сухой тропинке, расчищенной от кустарников и насыпанной в низких болотистых местах. Очевидно, тропинку эту устроили человеческие руки. Товарищи шли молча. Тропинка кончилась, и пошли опять кочки.

– Кто идет? – раздался голос в стороне.

Рябчик осмотрелся и увидел на одной из кочек крытую будку, немного больше сторожевой собачьей. Из будки смотрели две кудлатые головы.

– А!.. Пузан! Ты опять разве вернулся? – спросил Вьюн, кивая головой в